Хроника пикирующего аппаратчика или история одного цеха - Алексей Макаров

хорошем расположении духа и даже возможно узнает, что благая весть пришла, когда он, старший мастер Костя, был там, участвовал в общем деле. Он закуривает ещё одну сигарету и думает, вот случаев восемь-десять таких с его участием, и его уже не забудут в трудную минуту, не оставят без куска хлеба. Потом (естественно) в голове вспыхивает, как спичечная головка, мысль, прожигая плёночку стабильности и уверенности в завтрашнем дне: «А вдруг не выйдут анализы?!» И Жук машинально тянется в карман за сигаретой, сразу же вспоминая, что она только что закурена.

Мы кушаем, а Костя, боясь нарушить сакральность момента, не садится за стол. Тут ещё надо сказать об одной из самых дурацких привычек Рашидыча. От которой аппетит съёживается как мошонка австралийского пигмея, телепортированного в Гренландию. Ханифыч просто обожает заходить с поручениями во время принятия пищи. Не знаю, каким садистом надо быть, чтобы распахнуть дверь, зная, что за ней обедают уставшие мужики, и, глядя, как на полпути ко рту замер кусок хлеба, говорить, что через два часа придет контейнер метанола, что

надо его слить и что бочки для него в сушилке. Во-первых, мы и так это знаем; во-вторых, это всё можно сказать через полчаса, после обеда. Вот и сейчас заходит начальник, довольно сообщая, что анализы удались, что теперь так будем делать всегда. Называет кубометры и рубли, которые мы сэкономим в год. Как будто мы должны радоваться этому. В воздухе витает вопрос «А на что пойдут эти деньги?» но никто его не задаёт. Ещё Рашидыч говорит, что в два часа Бай ждет нас всех у себя в кабинете. Всех, кого сюда временно перевели. Мы переглядываемся с Наилем: неужели мучения наши кончены и нас заберут на благодатный обойный клей? Мы и так тут продержались на три месяца дольше положенного. Наконец-то!

После обеда сидим курим. Ильнур в тишине говорит:

- Ни хуя... тут вас оставят. На пожизненное.

К Баю мы идем с тяжелым сердцем. От сто девяностого тошнит уже, на клею народу не хватает, все сроки нашего пребывания тут вышли - всё сводится к тому, чтобы нас забрать обратно, как мы и надеялись. Но как деревенская старуха мотыгой заботливо обходит картофельную гряду, так же слова Ильнура основательно окучивают все наши размышления. Уверенность бывалого брода селит неуверенность в наших нервных умаявшихся головах.

Я помню это чувство, когда ты сидишь в мокрых ботинках в слишком просторном кабинете, даже для такого крупного мужика как Бай слишком просторном кабинете, и смотришь в стену. Смотришь на какие-то советские плакаты, которые людям просто лень убрать. Потому что за ними надо мыть или даже красить. Смотришь на рукав своей телогрейки, опасаясь, что он, такой липкий и прохимиченный, заденет голую кожу запястья, и поэтому вытягиваешь пальцами свитер чуть наружу (который, кстати, уже тоже липкий). Смотришь на мерно двигающееся плечо говорящего басом Бая. И понимаешь, что Ильнур

оказался прав.

- Клей, ребят, у нас не востребованный становится, заказов не то чтобы нет, но там и старики справятся, а вас, молодых, сильных надо в авангард посылать, хм, на ингибиторы. Но это не навсегда, разумеется. Мы ждём вот на плёнку новых заказов. Может отдел нам что скинет, но пока приказом вы в сто девяностый переводитесь, ребят. Но только не думайте, что мы от вас избавляемся, хм, нам наоборот нужны молодые, перспективные; старики вон, свой век доживают, да и о сокращениях вы уже слышали наверно, так что мы, и лично я, о вас не забываем, как только что-то появляется, значит, вы сразу к нам. Без обид, ребят?

Я смотрю на пацанов, и ощущение такое, что мы девятая рота, брошенная и отправленная на произвол судьбы, а в данном случае жадного старика. Лёха смотрит в стол, Ленар изжёвывает треснутые губы, Наиль мерно качает головой, как бы и принимая удар и говоря, всё понятно с тобой, сукин сын. Я говорю: «Вопросов нет» и улыбаюсь. Вроде и разговор закончен, и то, что мы не в обиде не подтвердил. Выходим молча. Слишком часто из этого кабинета мы выходим молча.

Лёха и Ленар едут по домам, их вообще Жук выдернул в их выходные. Мы в сто девяностом в поганом настроении делаем третью загрузку, оставляем сливать Лейле. Ставим на весы четыре бочки и уходим мыться. Вообще в реакторе умещается семь-восемь бочек по объёму, но на весы умещается максимум четыре, женщины уж возить бочки не могут, вотЛейля ночью и сольет, что сможет. Остальное с утра Лёха с Равилем дольют.

От бухла со мной Наиль отказывается, к нему какие-то друзья приезжают, поэтому я беру три балона пива и иду к Саньку. Денег остается только на хлеб. Но на буханке хлеба и сладком чае можно жить два дня. Проверено. Поэтому я не парюсь. Тем более вроде картошка дома осталась маленько.

И снова, и снова я задаюсь вопросом, зачем я хожу к Саньку, если могу набухаться один. Одному пить - последнее дело. Но если учитывать особенности бухания с Саньком, то, получается, что предпоследнее. Он покупает еще один балон и неплохую закусь, рыбу даже. И после половины выпитого я понимаю, что прихожу сюда из-за его жены. Сука, да она мне безумно нравится! Наверно я влюблен в неё даже. Почему я раньше не мог этого признать?! Мне всё в ней приятно: лицо, фигура, голос, манеры двигаться. Пьянея, она становится всё более божественнее и кажется, даже досягаемее (кажется, конечно). Даже был момент, когда она нагнулась за упавшей крышкой и оказалась попой по направлению ко мне СЛИШКОМ, МАТЬ ЕЁ, ДОЛГО! Это не могло быть не специально, ну никак. Я сглотнул так, что слышали наверно соседи. А Саня всё тараторил о системах выпуска и трансмиссиях. Да сдались они мне! На жену внимание обрати, дурачок! Недостаток его внимания ощущается на ней невооружённым взглядом. Он ей и грубит ещё постоянно. В итоге мы набухиваемся, идем за пятым балоном, и он зовет посидеть в машине. Бля-а-а-а... Стараюсь избегнуть этого, но никаких отговорок и причин не идти подобрать не могу, и вот мы в машине. Тут хотя бы спасает музыка. Закрываю глаза и стараюсь не слушать разговора, пытаюсь раствориться в композиции, улететь из этого города, из завода и из этого одиночества, но не получается, так как сыплются вопросы относительно моего смысла жизни и моих политических взглядов. Отвечаю максимально уклончиво, Саня злится, начинает мне что-то предъявлять, упрекать меня в неопределенности. Причем,