Хроника пикирующего аппаратчика или история одного цеха - Алексей Макаров

Парни обсуждают полученные от начальника «корешки». Матерятся, глядя на цифры напротив премии. Старый снова обманул, наобещав добавку за переработки. И вроде и доплатил, но такое ощущение что не доплатил доплату. Хитрый старый черт. Поэтому наверно он сегодня не появился. Качать на Жука нет смысла, он гол как сокол, подневолен и получает чуть больше нашего.

- Чё, блядь, на сигареты денег нет? - Лузга швыряет в сторону Волчка наполненную злостью «подъёбку».

Тот, конечно, сразу всё понял. Лукаво осклабился. Переспрашивает, о чем она. Полчок поспешил отойти от обстрела. Ухмыльнувшись, дует в чашку с чаем, искоса оценивая обстановку. Буквально через несколько секунд Лузга разразилась отборным матом и криком. Пьяный Банщик покачал головой, направляясь за свой шкафчик. Волчок смолчал, лишь пару раз клацнув зубами. Наезд был справедливый. Впервые кто-то восстал против волчковских замашек. Броды привыкли тут и оскотинились ровно настолько,

чтобы их не беспокоили мелкие укусы окружающих. Волчок делает намёк на то, что Лузга жена Жука, и он не хочет связываться с их семейством и перечить. Лузга орёт, что эти вопросы с ним она не обсуждает. И начальство тут не причем.

Врёт, конечно же обсуждает. По дороге домой в машине, я уверен, что Лузга всё изливает, кипя и матерясь. Но надо отдать должное этой заводской семье - Жук ни разу не попрекнул никого в том, что ему сообщает жена... Но сегодня он упрекнул жену, зло шипя, что она затеяла войну с Волчком.

А Волчок больше не лазил в гнездо Лузги.

А мы с Айратом еще пару тройку раз до обеда причастились из своих шкафчиков. Надо же подпитывать свой пылающий Пномпень, как пел один музыкант. В этой страшноватой сказке каждый час меняются декорации и отнюдь не по нашей воле...

А после обеда была кража. Она назревала давно, но природа Цитадели ждала разрядки, морального оправдания. И оно наступило после бунта Лузги, после аминных переработок и грустных корешков. Броды шептались, оживленно снуя в раздевалку и обратно. Пьяный Банщик руководил операцией. Хитрый Побрас был тайным советником. Полчок и Волчок -офицерами. Лузга поглядывала на всё это с ненавистью и понимала, что бессильна и не может вмешаться. Тогда коллектив отвергнет её, как отвергает и сторонится разоблаченных стукачей. Ничего не подозревающий Жук бродил по своим делам, безмятежно вскидывая ноги. Рабочий день подходил к концу.

Меня тоже они приняли к себе. Банщик вынес под спецовкой «круги» для «болгарки» из слесарки. Побрас пробежал, закинув в кусты удлинитель. Отряхивая штаны от пыли, из дыры склада вылез Ильнур и шепнул что-то Волчку на ухо. Тот направился в цех.

Кража назревала. Она была попыткой уравнять на чаше

справедливости баланс страданий и обмана, который в Цитадели творился против бродов Рашидычем. Обман за обман, урвать одним простым разом то, что отнималось хитрым путем через «корешки» и переработки, по капле не докладывалось. Отомстить старику, по-отечески приютившему наши потерянные души в этом химическом свинарнике. Старик, слуга царю, хуёвый отец солдатам, был всё же не так уж плох для нас. Всегда готов одолжить до получки, войти в положение, отпустить домой, если нужно. Платиновый старик старой советской закалки, который пытается удержаться на плаву там, где теперь стали править бал заказы и поставки, кредиты от Сбербанка на закупку сырья и экономия на вентиляции для рабочих.

- И так, и так хорошо, в общем. Смотря, с какой стороны посмотреть, - как рассуждал об этом безмятежно просто Айрат.

Банщик горит огнем преступления. Он лихорадочно возбуждён, любо-дорого смотреть. Стреляет приказами, шепчет перегаром в лицо. Ильнур, не снимая маску послушного угрюмого ослика, подкатил машину к складу с дальней стороны. Славка Побрас, усмехнувшись, нырнул в отогнутую Банщиком дыру в складе. Наверно, он посмотрел на себя со стороны глазами своего старшего брата, бизнесмена, живущего в Москве. Я стою на стрёме. Тишину нарушает грохот сдвигаемых труб и злой шепот Банщика. Через какое-то время в дыре появляется труба, мне шепчут, чтоб я хватал её и вытягивал.

Старика сегодня нет. А Жук ушел пораньше, пользуясь этим. Мужики пилят нержавейку в коридоре цеха на метровые отрезки, чтобы они могли влезть в багажник «двенашки» Ильнура. Я снова стою снаружи, иногда заглядывая в коридор. Смотрю, чтоб к цеху не подъехали посторонние.

Худосочный Банщик в отвисшей майке и штопанных черных штанах держит «болгарку», колдуя над металлом. Звон

разлетается гулко по коридору. Побрас держит трубу, сморщив рожу от летящих искр. Ильнур оттаскивает отпиленные куски. Искры от «болгарки» кружатся завихрениями внутри трубы. Красиво.

Вот трубы распилены и бережно упакованы в черную бумагу в багажнике. Зад машины просел. Предстоит выехать через проходную. Ильнур звонил знакомому, который держит где-то за заводом пункт приёмки цветмета. Коридор поспешно проветривают от гари, сметаем мусор. Вот и нет труб.

ДЕНЬ С СЕМЬЕЙ.

(Наиль)

Осевшей черно-серой полосой снега у трассы бежит перед глазами картинка моего мутного утра. Старый белый ПАЗик, забрызганный и чихающий клубами соляры, прыгает по ямам в асфальте. Я стою в набитом салоне, вжавшись к поручню и смотрю в просвет грязного окна. Фарида смогла сесть и держит на коленях и в ногах сумки, набитые пустыми трехлитровыми банками и баночками поменьше, продуктами и какими-то мелкими подарками для родни. Это утро субботы, и мы едем в деревню к её родителям.

Потряхивает и пошатывает, по груди стекают капельки пота, щекоча тело под старым свитером, который мать Фариды подарила мне год назад на 23-е февраля. Сердце колотится, я прею в своем распахнутом неказистом сером пуховике, сжимая в одной руке черный пакет с одеждой, а другой рукой сдерживая равновесие - расслабляю или усиливаю хватку за поручень, когда ПАЗик дает крен.

А подъем был тяжелым, братцы мои. В голосе Фариды даже промелькнуло несколько готовых разразиться проклятьями

ноток, когда я ворочался на кровати, уткнувшись носом в старый ковёр на стене.

Вчерашний пятничный вечер громко хлопнул подъездной дверью хрущёвки, после чего наступила всепоглощающая тьма. Айрат побрёл в ночь, оставив эхо на лестничной площадке: «Ё-о-о-о-мШ»

...Я знал, что нам ехать с утра. Фарида давно планировала поездку. Я был уговорён, дал согласие посвятить кусок свой жизни на долгую дорогу. Я, жертвующий выходными, еще с четверга взял себе недовольный тон. Расстановка сил: несколько капризных ворчаний сбило Фариду с грозного запретительного настроя, курс на который был взят неделю назад. Её тянет в деревню. Меня тянет в пропасть. Потому-то пятница так и