Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Серый твой конь казенный

В табуне нашел свое счастье.

Но грустно твоей подруге —

Совсем она одинока.

Недавно мой друг Куяг рассказал о том, что едет на съезд членов объединений.

— Да, еще одна новость… — сказал он после некоторого молчания. — Улзийма как передовая доярка тоже приедет на съезд. Я прочел об этом сегодня в газете. Четыре года не виделись. Не знаю, как встретимся. Может, посоветуешь что-нибудь? Ты все же писатель… — И он грустно улыбнулся.

Но что я мог ему посоветовать? Я только спросил:

— Ты хранишь ветку керуленской ивы, которую подарила тебе Улзийма?

— Конечно, храню. Она стоит у меня на столе, в кабинете.

Мой друг грустно вздохнул.

Перевод Н. Очирова.

ЛУВСАНДАМБЫН ДАШНЯМ

Л. Дашням — поэт и прозаик, родился в 1943 году в сомоне Тувшрулэх Архангайского аймака. В 1967 году окончил Московский государственный институт международных отношений, кандидат экономических наук.

Л. Дашням вступил в литературу в начала 70-х годов. Автор нескольких сборников рассказов: «Молодая трава», «Цветы Бурхантая», «Тайна любви» и др.

МОЯ МАМА

Красавица степей монгольских,

Ты жизнь мне подарила, мать.

Д. Нацагдорж

У мамы землистого цвета лицо; под тонкими полосками редких черных бровей узкие, словно она прищурилась, вглядываясь в даль, темно-карие глаза. Может быть, под солнцем или степным ветром огрубела и потемнела кожа на ее лице, а может быть, оно было таким всегда? Не знаю, я никогда не спрашивал об этом маму. Волосы она заплетает в косу, и ее толстая с заметной проседью коса пахнет полынью и диким луком.

А вот мамины фотографии, их у меня целая дюжина. Мой младший брат недавно «заболел» фотографией и нащелкал сразу столько много.

Вглядитесь хорошенько в эти снимки и, если доведется вам встретиться с мамой, возможно вы ее узнаете. Хотя впрочем, если вы ни разу не видели, как мама готовит пенки, подолгу колдуя над котлом с молоком, или, вызывая невольную усмешку и острое чувство жалости, стрелой несется отогнать от коровы теленка, который пристроился к материнскому вымени, если вам ничего этого не довелось увидеть, значит вы ее совсем не знаете и не сможете отличить от других женщин.

Чтобы все же узнать ее, понять, что это за человек, на худой конец вам хотя бы следовало попробовать пенок ее приготовления.

— И отчего это у некоторых пенки получаются такие тонкие, словно их кошка языком лизала! — частенько удивляется она.

Право сказать, пенки, которые готовит мама, самые вкусные на свете!

…Как только молоко в котле начинает закипать, мама берет в руки латунный ковшик; она зачерпывает им молоко, плавным движением вздымает ковш высоко над котлом, потом опрокидывает его, и молочный водопад низвергается обратно в котел. И так она делает много раз подряд. Молоко в котле пенится, и мне кажется, что я уже ощущаю во рту вкус ароматных пенок. Тем временем обильная молочная пена, еще минуту назад с шипением выползавшая из котла, начинает оседать и таять на глазах, — так исчезают за горизонтом звезды. Шипение стихает, и на молочной поверхности застывает толстая, с палец толщиной пенка, точно полная желтая луна, выплывшая из-за туч и застывшая на небосводе. Наблюдая за всеми этими чудесными превращениями, я простаивал возле очага так долго, что полы моего дэла покрывались желтыми подпалинами. Мысли сменяли одна другую, они были словно воздушные шары, жизнь которых недолговечна. Зачарованно, так могут смотреть только дети, я глядел на котел и всем существом впитывал в себя запах пенок. Именно тогда в детстве я узнал и запомнил на всю жизнь истину: чтобы приготовить хорошие пенки, молоко надо вспенить много раз, пока оно не заиграет всеми цветами радуги.

В прошлом году маме пошел шестьдесят первый год; у нас, монголов, он считается несчастливым[7]. Я далек от предрассудков и все же, вспоминая о матери, я каждый раз мысленно желаю ей долгих лет жизни. Впрочем, мама держится молодцом; она у меня великий жизнелюб.

Мама — человек открытой души, она приветлива и гостеприимна. Всех моих друзей она называет не иначе как сынок или дочка. Мама непременно сама встречает гостей: сразу начинает хлопотать у очага — подбросит дров в огонь, растолчет в ступке брикет чая и заварит его и между делом успеет рассказать гостю о нашей семье и о соседях. Протирая посуду, прежде чем подать ее на стол, она не преминет расписать красоты и достопримечательности нашего края.

Мама снова и снова наливает гостю крепкий, щедро забеленный молоком чай и охотно делится с ним своими мыслями. А он, плененный ее откровенностью, сам не замечая того, выкладывает о себе всю подноготную, поражаясь тому, насколько глубоки мамины суждения и как неравнодушно слушает она своего собеседника.

Советую вам присмотреться к ее движениям, она на диво ловко орудует кухонными принадлежностями — одним взмахом черпака может выудить из котла все, что угодно. С раннего утра мама суетится у очага: готовит пенки, выпаривает кислое молоко — так у нас делают творог; в особой посудине ставит закисать только что надоенное молоко — значит, завтра будет готовить сыр. Котел, что с утра на огне, мама подхватывает так ловко и смело, словно это кусок мокрого войлока.

А как самозабвенно мама смеется! Как она умеет заражать смехом собеседника. И вот уже вы смеетесь вместе с ней, удивленно думая: «До чего же она молода в ее годы…» Да, мама умеет смеяться от всей души; когда слышишь ее смех, кажется, будто скачешь во весь опор по цветущей долине, только что омытой теплым летним дождем.

Вот какая у меня мама!

Я написал о ней для того, чтобы вы, уважаемый читатель, вспомнили о своей матери, задумались о том, что нет ничего дороже и прекраснее безграничной родительской любви, и чтобы от этой мысли на душе у вас стало радостно и светло.

ЗАПАХИ ДЕТСТВА

— Ты посмотри только, какие молодцы стали сыновья Доржа…

Не скрою, я был горд, когда однажды услышал эти слова, оброненные мне вослед одним из местных стариков. И обрадовался я тогда не столько за нас, вот-де наконец-то стали мужчинами и даже заслужили похвалу стариков, сколько за нашу маму, которая одна поставила нас на ноги.

Мой отец много лет назад сложил голову в боях на Халхин-Голе. С тех пор для односельчан мы перестали быть «семьей Доржа»,