Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

нас стали называть, на мой взгляд, как-то безлико: Доржиевы. Если вам доведется побывать в наших краях, где плавно и величаво песет свои прозрачные, сверкающие на солнце воды река Тамир, и вы спросите, кто такие Доржиевы, вам наверняка назовут моего младшего брата, который унаследовал отцовский кров, и нас троих, разлетевшихся из родительского гнезда в разные концы страны.

Наша мама по-прежнему живет в той же самой благодатной долине, где когда-то появилась на свет. Она занимает правую почетную часть юрты своего младшего сына. Это ее владения!

Юрта брата — ее обстановка, внешний вид — не дадут вам даже отдаленного представления о том, какой она была при отце. Все здесь мы переделали, переиначили по-своему, так сказать, «в духе времени». И пожалуй, никто нас за это не осудит. Вот только сразу бросается в глаза, выделяясь среди всей обстановки, старенькая мамина деревянная кровать. Мама очень обижается, когда кто-то говорит о ее ложе с пренебрежением. И это вовсе не старческая причуда. Мамина кровать действительно замечательная! На этой кровати появились на свет мои братья, на ней родился и я, и первый мой пронзительный крик был моей первой песней во славу этого мира…

Если вы станете рассматривать мамину кровать, то непременно восхититесь искусной работой моего отца и деда, которые украсили спинки и продольную доску красочным орнаментом.

В изголовье и в ногах кровати лежат две продолговатые четырехгранные подушки; на их гранях золотыми нитками вышит орнамент, символизирующий у монголов мир и счастье. По углам — серебряные цветы, обрамленные круглыми выпуклыми бляхами. Цветы эти — эдельвейсы, символ вечной жизни. Я слышал, что в других странах смельчаки в поисках эдельвейса погибали, срываясь с круч; в наших же краях эти цветы растут чуть ли не на каждом шагу. Я не перестаю удивляться мудрости мастера, который предпочел отчеканить не какой-нибудь экзотический лотос, покачивающийся на водной глади, а наш эдельвейс!

Серебряные цветы на маминой подушке храпят следы прикосновений моих детских пальцев; на них невидимым слоем лежит пыль отчего края. В природе эти цветы белого цвета, вот почему мастер сработал их из серебра, и они до сих пор выглядят словно живые.

В детстве меня удивляло, что на маминой кровати одна подушка лежит в изголовье, а другая — в ногах. Позднее я прочел в одном древнем восточном трактате, что класть ноги на подушку полезно, это способствует кровообращению, а также расслаблению мышц и снятию усталости… Выходит, и в наших краях знали об этом.

Сколько загадочного таит в себе детство. Сколько «зачем» и «почему» рождает в эту пору окружающий нас мир!

Так для меня долгое время оставалось загадкой, чем мама набивает свои подушки. Однако расспрашивать родителей или самому рыться в подушках я так и не решился. Лишь много лет спустя, когда я, будучи уже студентом, приехал домой на летние каникулы, мама распорола подушку, которая всегда лежала у нее в изголовье, и достала оттуда мой старенький детский дэл; я носил его еще тогда, когда только-только научился ходить, и земля частенько ускользала из-под моих ног.

Этот дэл хранит запахи моего детства.

В той же подушке лежат аккуратно сложенные дэлы всех моих братьев.

Мы думаем, что напрочь забыли запахи детства. Ан, нет! Они возвращаются к нам, когда уже у нас самих рождаются дети…

Конечно, нам известно, что все в этом мире имеет свой запах, но только тот, кто впервые прошел рука об руку с любимой по весеннему полю, действительно знает, как благоухают весенние подснежники. И если вы никогда не покидали родные пределы, вам, пожалуй, и в голову не придет, что теплые ветры, дующие в лицо, когда вы возвращаетесь домой, впитали в себя запахи родительского крова.

Так думал я, когда ко мне снова вернулись запахи детства.

Запахи детства… Что это такое? Как выразить их в словах?

Это — священный запах материнского молока, вскормившего нас.

Это — половодье родительских чувств, готовых излиться на любимое чадо.

…Моя мама спит, положив под голову запахи нашего детства.

МАМИНЫ ПИСЬМА

Если вы придете ко мне домой, я непременно покажу вам толстые стопки писем. Они занимают всю нижнюю полку моего книжного шкафа. Это — мамины письма; она присылает мне их, начиная с первых дней моего студенчества. Я до сих пор люблю их перечитывать. О чем только не написано в маминых письмах! А сколько в них наставлений!

Сама мама писать не может. Но видно, недостатка в помощниках у нее нет. Судя по подписям (мама всегда просит того, кто писал под ее диктовку, поставить в конце свое имя), она использует для этой цели любого грамотного человека, живущего по-соседству.

Помню, в одном из первых писем, которые я получил из дома, мама наставляла меня: «Занимайся прилежно, сынок! Не то пойдет о нас с отцом дурная слава…»

Что верно, то верно. Как говорится, добрая слава лежит, а худая бежит. Человек недостойный сразу становится притчей во языцех. Я находился тогда за семь тысяч километров от родного дома, но мне сразу стало не по себе при мысли, что маме, не дай бог, придется краснеть за меня перед людьми…

В другом своем письме мама сокрушалась: «…не приведи господь, полюбишь там какую-нибудь чужестранку, а мне ведь на старости лет чужой язык не выучить…»

Подумать только, именно это письмо под мамину диктовку писала дочь Очирбат-гуая Сурма… На меня разом нахлынуло столько воспоминаний!

…С Сурмой мы проучились вместе все десять классов. Дружили и как дружили — водой не разольешь! Сурма была моей первой любовью… Об этом мама прекрасно знала. Но теперь Сурма уже давно любит другого, а для мамы это осталось тайной. Кто знает, хотела ли она таким образом напомнить мне о Сурме или просто решила предостеречь от опрометчивого шага?..

Тем летом, когда я не приехал домой на каникулы, мама в очередном своем послании тревожилась: «Сынок, ты пишешь, что собираешься к Черному морю, что просто невозможно туда не поехать, так там прекрасно. Мальчик мой, если ты хочешь, чтобы мы с тобой еще раз увиделись, не заплывай далеко. Ведь не зря говорят: не зная броду, не суйся в воду. И еще: хоть там, поди, и жарко, одевайся, пожалуйста, теплее; захвати с собой куртку…»

Мне было тогда уже двадцать шесть лет. А для мамы я оставался все тем же мальчишкой-несмышленышем, не ведающим, как ему одеваться.

Конечно, мама знала, что это за край, Черноморское побережье. Ведь еще в детстве она рассказывала мне об этом удивительном уголке природы, о Черном море, вода в котором