Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Не сказал, из какого полка?

— Из семнадцатого, говорит. Разведчик. И как же это я забыла спросить у него имя! — Девушка огорченно развела руками и выбежала из палатки.

Но Цэвэн уже догадался: это Сандаг, конечно, он, все это так на него похоже. Что же ты, друг?.. На глаза Цэвэна навернулись слезы.

— Ну как, герой, на фронт? — спросил Сандаг, все такой же как прежде неунывающий, когда Цэвэн пришел к нему прощаться в день выписки из госпиталя. — Везучий ты, хитрюга. Выписываешься, стало быть? А меня, кажется, не пустят больше на фронт. Врач предупредил, чтобы и не думал об этом. Ну, да ничего, думать не будем, а придумаем что-нибудь непременно. Вот если не выйдет, тогда… А ты давай воюй! Отомсти за мою ногу японцам. Ну, прощай, брат! — сказал он и протянул Цэвэну руку.

На фронт Сандаг не вернулся. Но его, лучшего своего разведчика, помнили товарищи по эскадрону, они не забыли, как много он сделал для победы. И Цэвэн помнил друга. С мыслью о нем он и встретил последний в той войне бой.

Перевод Н. Нимбуева.

МИНЖАХАЙН ГУРСЭД

М. Гурсэд родился в 1933 году в сомоне Цаганхайрхан Убсанурского аймака в семье арата. В 1964 году окончил Вечерний литературный институт при Монгольском государственном университете.

Первые рассказы М. Гурсэда появились в печати в 1955 году. Он автор сборников рассказов и повестей «Рев изюбра», «Баллада о молодости», «Длинный день» и др.

ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ РАДОСТИ

Весна 1945 года выдалась ранняя. Дружно зазеленела на солнце трава, распустились цветы. Но следы ушедшей зимы, трудной зимы страшного года обезьяны были повсюду. Юрты стояли мрачные, обветшалые. Люди говорили коротко, озабоченно. Улыбка редко озаряла их лица. Временами из степи доносилось надрывное карканье ворон, слетавшихся куда-нибудь в овраг к оттаявшему трупу павшего в зимнюю бескормицу животного. От этого карканья на душе становилось еще тяжелее. Да, нерадостной была весна наступившего года курицы.

И все же время брало свое. Скотина единоличников, которая паслась небольшими стадами, немного окрепла от свежей травы. Взлетит прямо перед коровой птица, корова с испугу шарахнется в сторону — значит, силы у нее появились. Длинная зимняя шерсть клочьями свалялась на тощих спинах животных, да и летняя, густая и короткая, еще не блестит. Но главное, что скотина ожила и уже не безразлична к окружающему.

Два наших хотона недавно откочевали в узкую падь Шургу, зажатую с обеих сторон невысокими холмами. И вот Дорлиг-гуай, всеми уважаемый человек, решил сдать в кооперацию коровьи шкуры и конский волос, которые он собрал в двух хотонах. Он отловил из табуна гнедого, сравнительно легко перенесшего зиму, оседлал его, привязал к торокам два тюка и отправился в сомонный центр. Два тюка — маловато, конечно, но что поделаешь. Раньше в эту пору с шестерых упитанных верблюдов мешок шерсти начесывали. А нынче и конскому волосу рады. Вообще-то Дорлиг-гуай отправился в сомонный центр не только за тем, чтобы сдать шерсть. Он еще рассчитывал раздобыть там трубочный табак да хотя бы немного чаю, и все жители хотона с нетерпением ждали его возвращения и то и дело выходили из юрт поглядеть на дорогу.

Время близилось к полудню, когда вдруг залаяли собаки и донесся громкий голос, понукавший коня. Хотонцы высыпали из своих юрт.

По крутому склону во весь опор мчался Дорлиг-гуай и хриплым басом кричал: «Хайя, хайг!» Такими возгласами подгоняют табун. Когда он был уже совсем близко, все услышали песню: «Гулял я благодатным летом…» Люди забеспокоились.

— Никак, он пьян!

— Что он мог пить? Воду из речки Ханчилпаг?

— Дорлиг-гуай в рот не берет хмельного!

— И все же он как будто бы навеселе. Вон как песню орет! Как молодой!

Между тем Дорлиг-гуай подскакал к нашему хотону. Женщины загомонили. Дети, на которых никто не обращал внимания, заревели и попрятались в юртах. Мужчины встали, каждый у своей двери. Дорлиг-гуай никак не мог остановить коня и раза три объехал вокруг нашей юрты. Наконец отец мой, улучив момент, изловчился, схватил повод и остановил коня. Тут соседи окружили Дорлиг-гуая. А он расхохотался, не спешившись, вытащил из-за пазухи початую бутылку водки и протянул отцу:

— Вот, пейте все! Ни капли не оставляйте!

Мы хотели отвести Дорлиг-гуая в юрту, но он растянулся прямо на траве, широко раскинув руки.

— В юрту не пойду, — решительно заявил Дорлиг-гуай. — Сегодня надо все баги объехать. Захмелел я… Ну и что? Пить буду, плакать буду. Конечно, мужчина скорее кровь свою прольет, чем слезы. Но сегодня я и попою, и поплачу. Видели вы когда-нибудь, чтобы горбоносый Дорлиг был пьян? Слышали? Ну, а сегодня я и пил, и пел, и плакал, и смеялся…

Он привстал было, но тут же снова свалился на землю. Отец вытащил из бутылки пробку и отпил несколько глотков.

— Правильно! Пей, пей! — крикнул Дорлиг-гуай. — Настоящий мужчина должен пить водку. Тебя водка с ног не валит, а я глотнул разок-другой и захмелел. А может, это хорошо, что я захмелел? Человек — не кувшин какой-нибудь, чтоб не пьянеть. А то иной вольет в себя водку и сидит будто истукан, только лицо у него то краснеет, то бледнеет. Не поймешь, радуется он или нет. А ведь водку по праздникам пьют, значит, она радость должна приносить. Второй раз в жизни я захмелел. Первый раз пьяным был, когда сына своего в армию провожал. Не повезло ему… в тридцать девятом, на Халхин-Голе… — Дорлиг-гуай крепко зажмурился. Из глаз брызнули слезы. Он помолчал и с горечью произнес: — Да, так вот… война меня горемыкой бездетным сделала… Как же мне не выпить сегодня! Люди избавились от большой беды. Мировая война, говорят, кончилась… Слушайте все, война, говорю, кончилась! Кончились черные дни!

Люди, окружившие Дорлиг-гуая, не поверили и загудели было. Но вдруг лица их осветились радостью.

А Дорлиг-гуай продолжал:

— Дорогие русские братья мои… Бог даровал им терпенье и силу. Не поставил их лютый враг на колени. Нынче радость пришла великая… — Он привлек к себе отца. — Раз братья наши старшие победили и война кончилась, пей, радуйся, плачь, если хочется, не оставляй на дне ни капли печали. Я с трудом раздобыл эту бутылку, председатель сомона помог (дай бог ему здоровья) и наказал, чтобы я каждому встречному сообщал, что окончилась война… «Гулял я благодатным летом…» Ну, я поехал. Во всех багах побываю. Дай-ка сюда повод…

Он выхватил у