Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Осенью тут много черемухи. Сейчас-то ягоды осыпались, а те, что остались, посохли. Я и рыбу люблю ловить. А самому мне много не надо. Одной рыбины хватает. Остальные я отдаю тем, кто на пароме переправляется. Добрые люди бывают. Вот шапку мне подарили. И эти сапоги…

Я не перебивал его, но про себя удивлялся: «Занятный мальчонка. Но странно, почему он так далеко уходит от дома?»

Мы поставили крючки на тайменя. Мальчик взял из лодки мелкокалиберку и ни на шаг не отходил от меня. Скоро леска одного из крючков задрожала, напряглась…

— Тихонько, тихонько тяните! — вскричал мальчик, забредая в воду и прицеливаясь…

Мы вытащили на берег крупного тайменя. Лицо Батсуря разрумянилось, и, когда мы возвращались к машине, казалось, от радости он не чуял под собой ног.

Темнело. В горных впадинах чернели тени. Прохладный ветер засквозил в речных зарослях. Машина наша была готова продолжать путь. Шофер вытер перепачканные маслом руки и не спеша взгромоздился на сиденье.

— До свиданья, аха! — Батсурь помахал нам рукой.

— До свиданья!

— Приезжайте еще, обязательно приезжайте! Я вам еще побольше тайменя поймаю, вот увидите! — Батсурь бежал возле тронувшейся уже машины.

Мы переправлялись через Онон на пароме. У Ононской переправы билась о берег река. Я смотрел на нее, облокотившись на перила парома.

В это время раздался звонкий детский голос Батсуря:

Ревет олень хангайский,

Рога свои он сбросил,

Я вспоминаю маму —

Как грустно без нее…

Его лодка плыла прямо посередине сильного речного потока.

— Бедняга… — вздохнул рядом старик паромщик, тоже наблюдавший за мальчиком. — Сироты, говорят, любят петь…

— Как так? Батсурь сирота? Да он говорил мне, что у него есть и отец и мать!

— Он всегда так говорит. А сирота. Приехал к нам на школьные каникулы, собирает ягоды или вот на лодке переправляет людей с одного берега на другой. Добрый он по характеру, поэтому никому не в тягость. Такой одиноким никогда не будет.

Я посмотрел в сторону лодки. Разрезая носом крутые волны, она продолжала упорно пробиваться к берегу. И хоть большая вода преграждала утлой лодчонке путь, она плыла вперед и только вперед.

Когда мы достигли берега, Батсурь перестал петь и помахал нам на прощанье своей маленькой рукой.

— До свиданья, Батсурь! — крикнул я в ответ.

И меня почему-то охватила легкая грусть. Я вновь и вновь вспоминал, как Батсурь рассказывал о матери, об отце… Нет, ничто не выдавало его сиротства.

Конечно же, он не сирота, нет, сирым не может быть такое щедрое сердце. Но что же тогда тревожит меня? Уж не мысль ли о том, что я сам, увы, не умею, как он, делиться радостью с другими?

Мало-помалу горечь затаенных мыслей таяла, и в сердце начинала звенеть песня, которую я услышал на Ононской переправе от случайно повстречавшегося мне на пути мальчика.

Перевод Б. Намжилова.

РАЗВЕДЧИКИ

Над степью нависла тишина, перестрелки не слышно, и это мертвое безмолвие тревожит Цэвэна. Он закрывает глаза, но сон не идет: сквозь полусомкнутые веки Цэвэн видит мелькающие силуэты лошадей. Слышится ржание, негромкие окрики. Кавалерийская часть, прибывшая вчера из Матадэ на Халхин-Гол, начала переправу. По замшелому мосту прошла техника. К воде спустились головные конники, и вот уже под копытами лошадей взлетают мутные брызги, пенистая волна набегает на берег.

Переправа напомнила Цэвэну первый бой. Досадно! Он лежит в медсанбатовской палатке из-за какой-то пустяковой раны и не может быть там, рядом с товарищами.

Фронт отдыхал перед завтрашним боем. Но сражение где-то продолжалось. Бомбардировщики громили далеко в тылу колонны с боевой техникой, взлетали на воздух армейские склады. На славу поработали разведчики, это их дела. Да, брат, не повезло! Совсем здоровым угодить в госпиталь!.. Наши сейчас, наверное, в пути. Верными проводниками светят им меж облаков звезды, за линией фронта полыхает зарево пожаров, в воздухе пахнет гарью. Они, наверно, уже добрались до места, попрятали лошадей и ползут дальше. А как Сандаг? Он тоже ползет, его ничто не остановит. Цэвэн улыбнулся. Ему показалось, что он я впрямь видит перед собой друга, долговязого Сандага, разведчика 17-го кавполка, его серые живые, как ртуть, глаза.

Однажды с Цэвэном случилась история, о которой он и сейчас вспоминает со стыдом. Это было перед самой войной.

Прошло несколько месяцев, как его призвали в армию. Часть квартировала в Белых казармах. Все дни были заняты боевой подготовкой. Время было неспокойное, и Цэвэну с трудом удалось выпросить у старшины увольнительную. На обратном пути из дому он заглянул в клуб. В фойе несколько девушек и военных танцевали. «Хорошо бы тоже станцевать с какой-нибудь», — подумал Цэвэн и тут увидел в углу девушку в голубом шелковом дэле. Но его опередил долговязый солдат. Девушка охотно подала ему руку, и они смешались с толпой танцующих. Цэвэну стало досадно. К тому же парочка смеялась так весело и громко, что Цэвэна передернуло: не над ним ли они смеются?

Девушка была невысокого роста, миловидна. Стриженная, в белом беретике, она выглядела очень привлекательно.

Долговязый словно прилип к ней. Цэвэн желчно подумал: «Ишь ты, верблюжатина вяленая!» Но от этого ему не стало легче.

Когда опять начались танцы, Цэвэн подошел к девушке и пригласил ее первым. Та вопросительно взглянула на своего партнера. Долговязый молча обнял ее за талию и ввел в круг. Это было уж слишком! Раздосадованный, Цэвэн резко повернулся и зашагал к выходу. Танцевать расхотелось.

Вскоре клуб опустел. Парочки стали расходиться по домам. Цэвэн один поплелся восвояси. Белесая луна висела над головой, слышался девичий смех, басовитые голоса парней.

Цэвэн брел, не замечая дороги, пока не наткнулся на ограду. В воротах стояли те двое. Заметив Цэвэна, девушка в голубом дэле вырвалась из объятий долговязого и шмыгнула во двор. Соперники остались одни с глазу на глаз. После недолгих пререканий засучили рукава и схватились драться. Силы у них оказались равными. Цэвэн, более увертливый, дрался как заправский горожанин, долговязый был физически сильнее и знал некоторые приемы борьбы.

— Тьфу! — сплюнул со злостью Цэвэн, поняв, что не одолеет соперника, и собрался уходить.

— Ну что, друг? — сказал долговязый, словно между ними ничего не произошло. — Мужчины знакомятся в драке, а расстаются в слезах, так, кажется, говорят. Будем знакомы, меня зовут Сандагом.

Цэвэну стало стыдно. Ведь, по правде сказать, он поступил непорядочно: испортил человеку свидание, спугнул девушку. А ведь долговязый тоже солдат и увольнительную ему дают не чаще, чем Цэвэну. Чувствуя себя неловко, Цэвэн