Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Не было случая, чтобы во время их чаепитий Аюуш не спросила соседку:

— Где же твоя дочка, Должин?

— Уехала покататься на трескучей телеге с одним малым. Но она скоро вернется, — старалась выгородить дочь Должин.

— Ее прислали сюда работать, ей при верблюдах надо быть, а она где-то носится по степи, — осуждающе говорила Аюуш.

Должин знала, что Аюуш на самом деле болеет душой за ее дочь, и потому не обижалась на соседку. Та пеклась о дочери Должин как о своей собственной, учила ее делать творог и арул, сшивать куски шкур.

Когда Должин с дочерью переехала сюда из аймачного центра, ей не пришлось сидеть сложа руки. Чтобы приобщить к животноводству дочь, ей прежде всего нужно было многому научиться самой. Они жили по соседству с лучшим верблюдоводом аймака Санжем, и Должин пользовалась всяким удобным случаем, чтобы расспросить его, когда лучше выгнать верблюдов на пастбище, когда следует их поить, а когда дать полизать солонцы. Одним словом, Должин с головой ушла во все эти хлопоты и заботы, будто (тут соседка была права) это не дочь, а ее прислали сюда. И усилия Должин приносили свои плоды. Может быть потому, что в молодости она имела дело со скотиной и какие-то навыки у нее сохранились. Вскоре Должин ни в чем не уступала опытным верблюдоводам. На лето с семьей Санжа они отправлялись на отгонные пастбища. А когда возвращались оттуда, верблюды были упитанными, шерсть у них лоснилась. Сытые верблюжата, резвясь, носились по степи, поросшей ковылем.

Но что же все-таки случилось с дочерью? Она теперь так редко бывает дома. Собиралась выйти замуж за сына Ядама. Несколько дней они пожили вместе, потом разругались, и она его выгнала. Теперь носится на мотоцикле с этим Шарху. Ходят слухи, что их видели даже в городе.

При мысли об этом Должин готова была как следует отколотить дочь. Давая выход своей ярости, про себя поносила ее последними словами: знала, что не сможет поднять на дочь руки. И в самом деле, когда дочь явилась после очередной отлучки, Должин бросила на нее грозный взгляд, но, увидев ее виноватое лицо, понурую фигуру, сразу смягчилась. За что выслушала от соседки следующее нравоучение:

— Видно, за грехи тяжкие суждено нам терпеть от своих детей. И все же, будь я на твоем месте, хорошенько бы проучила паршивку беспутную. Совсем от дома отбилась. Целый день где-то пропадает с парнями, а потом приходит и спать заваливается. Утром матери даже чаю не вскипятит. Люди думают, что это она верблюжат выхаживает, ей почет и слава. Еще бы! Девушка приехала по путевке ревсомола работать в худон. А на самом деле мать за нее пот проливает.

Пусть Аюуш разоряется, она свой человек. Беда, если посторонние станут о дочери плохо говорить. Было бы у дочери доброе имя, и большего счастья Должин не надо. Вот теперь поставили новую юрту. По крохам, отказывая себе во всем, собирала мать на нее деньги. Она продала золотые серьги, когда-то купленные мужем в обмен на единственного их коня, свой лучший халат. Добавила к этой сумме деньги, полученные за обработку овчин, за выращивание верблюжат.

Должин хотелось, чтобы у дочери была своя юрта. Тогда и люди будут относиться к ней с уважением. А какая юрта получилась! Теперь вот новоселье справляем. Сын из города на собственной машине прикатил, старшая дочь с мужем приехала. И Цэнд, и зять настроены благодушно. А старшая дочь Бадам приняла самое живое участие в хлопотах, связанных с новосельем. И все же основные заботы легли на плечи Должин. Но по-иному и быть не может — ведь она для своих детей старается.

Вот и зажегся еще один очаг. Появился новый аил. Все в округе называют его аилом передового верблюдовода Заяи. Не зря мать старалась, теперь ее душа может быть спокойна. Дочь снискала уважение людей, обзавелась своей юртой. Что еще нужно матери? К сожалению, дети часто забывают, чем они ей обязаны. Может быть, когда волосы Заяи посеребрит седина, она вспомнит, сколько огорчений доставила матери, сколько та положила на нее сил. Впрочем, это все пустое. Какие могут быть счеты между родными людьми? Лишь бы дочь нашла свое счастье в жизни. Вот и юрта у нее собственная есть, теперь дело за мужем. Не может быть, чтобы на такую юрту не нашлось хозяина.

Должин не заметила, как заснула. Видно, ей приснилось что-то радостное, потому что она проснулась с улыбкой на губах. Легко вскочила с постели, заменила догоревшую свечу и стала перебирать кизяк для очага. Пора снова варить мясо. Да и внучку покормить надо. Молодые со своим весельем про ребенка, конечно, забыли. А ее, бедняжку, наверное, сморил сон, и она заснула голодная. Надо бы ее сюда принести. Здесь тихо, спать никто не помешает. И сосунка-верблюжонка подошло время кормить из рожка. Нечего бока отлеживать, пора за дела приниматься.

Приподняв у притолоки войлок, она выглянула наружу. В новой юрте по-прежнему горел яркий свет, слышались звуки музыки.

Вдруг до слуха Должин донесся громкий пьяный голос:

— Везет тебе. Вон какую юрту старуха отгрохала. Видно, завелись у нее денежки.

Должин узнала голос сына.

— Мы с братом, — подхватила Бадам, — ничего от нее не видели. Выросли на пустой баланде, в школу в обносках ходили. Другие родители посылают детям в город мясо. А наша мать? Что она для нас сделала? Все деньги тебе на юрту копила, только о тебе и заботится!

«Ах ты, господи, и новоселью сестры не рады!» — подумала Должин с болью в сердце.

— Да, у старухи деньги есть. Только нам с Бадам она, конечно, не даст, — проговорил Цэнд.

— Откуда ты взял, что у нее есть деньги? — возмутилась Заяа.

Но Цэнд, не слушая ее, продолжал:

— А я не могу у матери и сотни попросить. Пришлось перед чужими людьми унижаться, брать взаймы, чтобы купить какой-то паршивый списанный мотор. Эх, проклятая жизнь!

— Да перестаньте! Что вы словно собаки, которые кость не поделили! Вот, пожалуйста, пейте, ешьте. Не хотите — ложитесь спать, — выкрикнула младшая дочь со слезами в голосе.

Потом послышались ее приглушенные рыдания. Видно, она уткнулась лицом в подушку. Загремела посуда, раздался детский плач. Внучка звала: «Баба-а!»

— Я и без вас обойдусь, — снова заговорила Заяа, всхлипывая. — В любом другом месте могу работать, и не хуже чем здесь. Это мать все твердила: иди в животноводы, вот я и согласилась…

На какое-то время воцарилась тишина. Не слышно было ни голосов, ни