Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Эти слова особенно задели Чалху, но он промолчал.

«Утром обязательно сфотографирую ее рядом с овцами», — решил корреспондент. Но для этого надо было еще дождаться утра. Молодой человек был холост и не представлял себе, что когда-нибудь ему придется сидеть вдвоем с красивой девушкой и всю ночь караулить овец. Однако это случилось.

Чалха не отдавал себе отчета, чем девушка могла привлечь его. Но, несмотря на глубокую ночь, ко сну его не клонило, и было необыкновенно приятно сидеть рядом и беседовать. Временами он вставал, обходил спящих овец, затем снова садился на камень и продолжал разговор. Один раз он споткнулся в темноте и чуть было не упал, но девушка вовремя протянула ему руку, и Чалха устоял на ногах. Прикосновение ее руки точно обожгло его, — это было неизведанное горячее чувство.

— Может быть, вы пойдете в шалаш и немного поспите? — предложила она. — Ночи теперь холодные, вы продрогнете…

— Нет, нет, спасибо, — вежливо отказался Чалха.

Так прошла ночь. А наутро, когда забрезжил рассвет, Чалха увидел на гребне перевала, рядом с ГАЗ-69, нагруженные тюками автомашины, а между ними — шоферов, переминающихся с ноги на ногу. И хотя это означало, что пора ехать, Чалха неожиданно почувствовал: ему вовсе не хочется уходить отсюда.

Наконец он поднялся и взял свою сумку. Теперь на перевале остался только их «газик», шофер нетерпеливыми гудками звал корреспондента.

Солнце взошло, тени в горах становились короче.

— Ну, до свидания. Забыл спросить, как вас зовут?

— Долгорсурэн. А вас?

— Меня, меня… Чалха. Ничего, ничего, не смущайтесь. Большое спасибо за угощение. Было очень приятно познакомиться. Если вновь доведется побывать в ваших краях, обязательно увидимся. Правда?..

Он стоял, не в силах сдвинуться с места. Нет, он не спешил уезжать. Все теперь казалось ему прекрасным: и этот угрюмый горный перевал, и отара овец, и даже холодный камень, на котором он просидел всю ночь. Наконец он очнулся, лихорадочным движением схватил руку девушки и крикнул:

— До свидания, Долгорсурэн! Мы еще встретимся! — и вприпрыжку побежал к машине, поминутно оглядываясь, поднимая над головой сплетенные руки и потрясая ими. — Всего хорошего, Долгорсурэн!..

Девушка долго стояла и глядела, как он бежит к автомобилю. Потом она увидела, как он вскочил в кабину и машина быстро покатила вниз в клубах дыма и пыли.

Из поездки Чалха вернулся другим человеком. По редакции пошел слух, что стоит теперь заикнуться начальству о командировке, как Чалха первым дает согласие. И он уже несколько раз ездил в тот самый аймак, где встретил пастушку. Каждый раз он подолгу стоит на знакомом перевале, затем пешком взбирается на скалистый выступ, где провел памятную ночь с Долгорсурэн, и сидит там в раздумье.

Теперь на нем монгольский дэл, бороду он сбрил, и вообще от прежнего Чалхи остались одни только очки в толстой оправе.

Почему произошли эти перемены — никто не знает, да и сам Чалха вряд ли понимает это.

«Жизнь должна иметь смысл», — любит повторять он. Возможно, смысл жизни — это призвание человека, о котором говорила Долгорсурэн?..

Перевод М. Гольмана.

НОВОСЕЛЬЕ

Шумное застолье по случаю новоселья подходило к концу. Гости, нетвердо держась на ногах, выходили из юрты и садились на коней. Разъезжаясь в разные стороны, затягивали старинную песню «Маленький мой соловый». Их хриплые голоса нарушали глухую тишину ночи.

Должин стояла на пороге, прислушиваясь к шуму удалявшихся голосов. «Как бы кто-нибудь не свалился в степи с коня», — подумала она, беспокоясь за своих подгулявших гостей.

Из степи дул легкий ветерок, доносивший запах дикого лука. В небе горели крупные осенние звезды. Через дымоход новой юрты пробивался яркий свет. Там еще шумела молодежь. Старая четырехстенная юрта самой Должин казалась теперь совсем невзрачной. Жалким бугорком сиротливо темнела она неподалеку. Должин вздохнула. Непонятная грусть вдруг охватила ее. С жалостью взглянула она на свою обитель, скромно приютившуюся под боком у нарядной белой юрты, и невольно шагнула к ней.

Нет, сегодня нельзя грустить. Дочке новую юрту поставили, и мать своими глазами увидела новоселье. «Разве это не счастье?» — подумала Должин, казня себя за неуместную грусть.

Войдя в свою юрту, она зажгла свечку, поставила ее возле очага на приступок с полуистершимися от времени узорами. Села у печки, отхлебнула холодного чаю. Он полоснул горло приятной прохладой. «Ох, господи, господи, заботы наши тяжкие, — вздохнула Должин. — С самого утра на ногах, ни на минутку не присела. Сколько хлопот с Этим новосельем!»

Из новой юрты, не умолкая, неслись громкие звуки музыки. От машины старшего сына, стоявшей рядом, тянулся через дымоход провод. Электрический свет ярко освещал внутренность юрты, пробиваясь наружу через открытые отдушины и дымоход. Слабое пламя свечи, горевшей в юрте Должин, казалось совсем тусклым в сравнении с этим электрическим сиянием. Новая юрта подавляла своим величием. Гомон и смех гостей, грохот музыки, брызжущий ярким светом дымоход, белое покрытие, ярко выделявшееся в ночной темноте — все это производило внушительное впечатление.

Должин, не раздеваясь, прилегла на кровать. Хорошо бы немного вздремнуть… Пусть дети веселятся, как им хочется. Ей, старухе, среди молодежи не место. Должин не стала забираться под одеяло. Надо быть наготове, вдруг дочка опять позовет зачем-нибудь. Нельзя же ей испортить праздник. Придется терпеть, ведь не каждый день новоселье справляют. Дочь в любую минуту может забежать, попросить: «Вскипятите, мама, чаю, гости пить хотят». А то вдруг молочка надо будет ребятам подогреть, тоже небось не спят из-за новоселья этого. Или кто-нибудь из взрослых снова поесть захочет, да мало ли что?

У Должин ныли уставшие за день ноги, сами собой закрывались глаза. Яркий свет, бьющий из открытой отдушины большой юрты, желтые ромбы новенькой обшивки, звуки музыки, нестройное пение, — все как будто отдалилось. Должин словно провалилась в глухую тишину. Сквозь эту тишину пробивался лишь надрывный тоскливый плач позднего сосунка-верблюжонка, которого Должин отпаивала из рожка.

— Потерпи, малыш. Дай вздремнуть. Отдохну чуть-чуть, потом встану. Детям сварю чаю и тебе рожок дам… Потерпи… — едва слышно шептала Должин. Легкий сквознячок задувал свечу, ее дрожащее пламя мигало в темноте.

Должин чудилось, что она ведет за повод верблюдицу, а на верблюдице, постелив под себя телячью шкуру, сидит внучка. В темноте видны только разбросанные повсюду золотистые ветки гобийской караганы. Верблюдица, тоскуя по своему верблюжонку, надрывно кричит. Пухлыми, смуглыми ручонками внучка вцепилась в передний горб. Глаза ее почему-то крепко закрыты. Опасаясь, что малышка упадет спросонок, Должин не отрывает от нее взгляда.