Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

может, и надоели бы друг другу. Кто знает? Да разве сможет Эрдэнэбат, привыкший к чистому вольному полевому воздуху, целыми днями сидеть в душной юрте? И к табуну своему он привык, любит его не меньше, чем жену. Ну и что? Пусть любит. Лишь бы на другую не заглядывался, — успокаивала себя Сэмжид.

Сегодня с самого утра Эрдэнэбат уехал в сомонный центр и до сих пор не возвратился. А в сомонном центре много красивых девушек — и школьная учительница, и сестра нового врача, да мало ли кто еще. Любая девушка, увидев Эрдэнэбата, ловко сидящего, подбоченясь, в седле, на своем красавце саврасом, который словно танцует под ним, наверняка подумает: «Вот настоящий мужчина». Такие, как Эрдэнэбат, статные да красивые, нравятся женщинам. Но если мужчина не захочет, женщина первая не бросится ему на шею. Только этим и успокаивает себя Сэмжид. А Эрдэнэбат не такой, чтобы пялиться на первую встречную. Сэмжид отогнала от себя эти тревожные мысли и постаралась успокоиться. Повода для ревности нет. Но тот, кто любит, всегда ревнует.

Сколько раз подруги говорили, что она счастливая — какой хороший парень попался. Наверное, она и в самом деле счастливая. Говорят: «Не родись красивой, родись счастливой». Правда, злые языки судачили, будто она позарилась на известность Эрдэнэбата, на его золотую медаль и хороший заработок. Сэмжид это возмущало. Разве можно любить за награды? Ведь жить с человеком, а не с медалью. Медаль — вещь. Вот и все. Сэмжид лучше других знала Эрдэнэбата и готова была ждать его не то что одну зиму, но всю жизнь. Ее мысли прервал топот копыт саврасого красавца жеребца. Это приехал Эрдэнэбат.

В канун Нового года все бодрствовали. Улицы полны были народа, в ярко освещенных окнах мелькали разноцветные елочные огни. Отовсюду лилась музыка. В каждой квартире стояла нарядная елка, все еще хранящая запах леса. Казалось, она с удивлением смотрела на веселящихся, танцующих людей. Не обошел новогодний праздник и одинокую юрту табунщиков с отгонного пастбища, сиротливо стоявшую среди безлюдных снежных просторов.

Дней десять назад Доной-гуай ездил к торговому агенту. Вернувшись, он отсыпал своим молодым напарникам по горсти конфет, но рассказывать ни о чем не стал. Однако ребята кое о чем догадывались и шептались между собой.

— Ну, и когда эта самая еолох[6] ваша начинается? — спрашивал Доной-гуай чуть ли не каждый день.

Тридцать первого декабря он первый стал хлопотать: наварил целый котел мяса, приготовил потроха, бозы. Вечером табунщики пригнали табун к юрте. Кобылицы и лончаки разбрелись по стоянке. Табунщики вошли в юрту и уселись вокруг ящика, покрытого белой клеенкой.

Доной-гуай налил водки в серебряную чарку и, поглаживая бороду, что он обычно делал в минуты волнения, откашлялся.

— Выпей-ка первый, — обратился он к Эрдэнэбату, передавая ему чарку. — В позапрошлом году тебя наградили золотой медалью как лучшего табунщика. В этом году ты отделился от родительского очага и зажил своей семьей. Кто знает, что принесет тебе наступающий год? Может, снова станешь чемпионом или батором-богатырем. Титулов и званий на свете много. Нынешний богатырь — это герой труда, рождается он не в сказочной стране, а прямо здесь, на отгонных пастбищах. Силы тебе не занимать, трудолюбия тоже хватает, работаешь ты на совесть. В двадцать пять лет мужчина полон сил и уверенно сидит в седле. Он может потягаться даже с барсом и львом. В твои годы я первым был на хошунном надоме и удостоился титула слона…

Доной-гуай снова погладил бороду и задумался, вспоминая молодые годы.

Затем он поднес чарку Доржху. Доржху приехал по путевке ревсомола. До сих пор старшие угощали его только конфетами, а сейчас этот почтенный человек как равному передал ему чарку водки.

— Отец твой попенял бы мне, если бы увидел, что я тебе водки налил. Но ничего, выпей глоток, раз подносят. Давно ли ты сидел за школьной партой, а теперь с укрюком ходишь за табуном. Значит, ты вырос, стал настоящим мужчиной. Выпить можно, только немного, водкой увлекаться не надо.

Из юрты табунщиков просачивался во двор запах мяса и водки, доносились звуки приемника и нестройное пение.

Как только наступил Новый год, ровно в двенадцать часов, Эрдэнэбат нехотя поднялся и стал собираться на ночной выпас табуна. Лошади встретили его тихим ржанием и дружно застучали копытами по земле, послушно следуя за хозяином.

Громкий голос табунщика, покрикивающего на лошадей, и дробный стук копыт, будто градинки ударяли о промерзлую землю, нарушили ночную тишину. По горам и долинам прокатилось эхо, словно извещая о начале нового трудового года. На свежевыпавшем снегу были отчетливо видны следы копыт.

Если бы вдруг Дед Мороз посетил эту затерявшуюся в горах юрту, то самый лучший подарок вручил бы этому молодому табунщику, который первым начал свой трудовой год. Сизая темнота понемногу рассеялась, облака будто ушли вместе со старым годом. Засверкали звезды, казавшиеся в морозном небе особенно яркими. На душе Эрдэнэбата было легко и радостно, давно не видел он таких ярких, больших звезд. В морозном воздухе ему чудился запах дождевой воды и молодой зелени, хотя вокруг была пожухлая трава.

Стояла самая холодная пора года, однако ночь выдалась на редкость тихая, теплая. Глаза табунщика, привыкшие к темноте, хорошо различали склоны. В бескрайнюю даль уходила степь, покрытая снегом. На снегу четко вырисовывались силуэты лошадей темной и светлой масти, сбившихся в кучки. В дальних горах эхом отдавалось грозное ржание жеребцов, которые скакали по обеим сторонам табуна, главные помощники табунщика. Глядя на них, Эрдэнэбат с радостью сознавал, что он не один стережет табун в этих пустынных просторах. Ему было спокойно в безлюдной степи, он отдыхал от постоянных дневных забот и в такие минуты с особой нежностью вспоминал Сэмжид.

Перед мысленным взором возникал милый образ. Жена улыбается ему, и он нежно ей шепчет: «Сэмжид, милая, я так по тебе соскучился…» Она прижимается к нему и тоже шепчет, что очень соскучилась, обдавая его горячим дыханием. Он ласково гладит своими мозолистыми от укрюка руками ее мягкие волосы, с нежностью всматривается в ее лицо и, улыбаясь, говорит: «Кажется, у нас будет сынок?» Эрдэнэбат готов прыгать от радости, как неразумный теленок. Но мужчине не пристало бурно выражать свою радость, и поэтому он только улыбается.

— Зачем же ты уезжаешь так далеко, оставляешь меня одну? Видно, всегда будешь только о скотине заботиться, о табуне своем, а сынок так и вырастет, не зная отца, — голос ее дрожит.

— Ну что ты, Сэмжид, не навсегда я уезжаю. Весной приеду, ты еще и родить не