Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

виду эту женщину, — думала Мядаг. — Надо бы узнать ее фамилию, адрес. Знала бы я, что такое полезное собрание будет, пришла бы пораньше, с людьми бы поговорила, — сетовала про себя Мядаг. — А я, дура, идти не хотела. Спасибо, Тунсаг уговорила. В голове у нее ветер гуляет, а душа добрая…»

Мядаг так была поглощена своими мыслями, что не заметила, когда кончился доклад. Все встали с мест, заиграл духовой оркестр. Мядаг испуганно вскочила, шапка упала с колен и покатилась под ноги толстой тетке. Та подняла ее, протянула девушке. Мядаг смутилась, поблагодарила и, оправившись от смущения, спросила у женщины:

— Кто это делал доклад?

— Это же председатель нашего женского комитета. Вам, молодым, надо бы ее знать.

От радости Мядаг чуть было не расцеловала незнакомую женщину и спросила у нее, как фамилия докладчицы. Но та лишь пожала плечами.

Люди повалили к дверям. Изредка в толпе мелькали фигуры мужчин, они казались старыми, кряжистыми березами среди молодой поросли березняка. В каждой комнате Народного дома толпился народ. Было шумно. Справа от зала заседаний находился буфет. Там пили чай, продавали разные напитки, бутерброды, сладости. Рядом была выставка фотографий, рисунков, книг и газет. Все они были посвящены одной теме: жизни женщин в дореволюционной Монголии, их бесправию, зависимости от жадных, развратных нойонов, лам, изворотливых торгашей. В одной из комнат слышались взрывы веселого смеха. Там стояли особые зеркала, и, отражаясь в них, люди казались то непомерно толстыми коротышками, то длинными и тощими.

После перерыва снова началось заседание. Женщин приветствовали по случаю Восьмого марта представители партийных и молодежных организаций, воинских частей, учащиеся школ. Тунсаг и Мядаг с интересом следили за всем, происходящим на сцене, и очень жалели, когда собрание кончилось. Когда они вышли из Народного дома, было темно, как в тарбаганьей норе, и люди окликали друг друга.

— Эй, кто в квартал Дариганги? Попутчики есть? В сторону восточного монастыря никто не идет? Дулма, ты где?

Мядаг тоже хотела найти попутчиков до Мокрого переулка, но Тунсаг ее отговорила.

— Зачем, и так не заблудимся. Одни быстрее дойдем.

Тунсаг взяла Мядаг за руку, и они зашагали по неровной дороге, спотыкаясь в темноте. Они не замечали ни рытвин, ни ухабов, так были счастливы, что столько интересного и нового узнали за один вечер, что, наконец, они смогут осуществить свои заветные мечты.

— А я все же узнала фамилию и адрес докладчицы. Хочу побыстрее пойти учиться. Что попусту тратить молодые годы? — говорила Мядаг. — Время сейчас такое — только учись. Давай вместе поедем, хочешь?

Но Тунсаг еще не думала всерьез об учебе и не знала, как быть.

В ту ночь Мядаг никак не могла уснуть, а к полуночи сон вовсе пропал. Теперь жизнь у нее пойдет по-другому. За один вечер все переменилось. Перед ней открывался путь, полный радостных ожиданий. В голове кружились мысли, одна радужней другой, сердце томилось в предчувствии нового. Она твердо верила, что не за горами тот счастливый день, когда она поедет в страну Советов навстречу знаниям, навстречу новой жизни.

Перевод Н. Очирова.

КРАСАВЕЦ САВРАСЫЙ

В юрте было тихо. Лишь потрескивали дрова в очаге, да время от времени из приоткрытой дверцы вылетали искры. От очага тянуло жаром, но через тоно в юрту проникал холодный ветер, напоминая о том, что наступил последний месяц осени. Возле очага, освещенная тусклым, колеблющимся пламенем свечи, сидела молодая женщина и, подбирая куски лисьего меха, сшивала их, мастеря женскую шапку-ловуз. Увлеченная работой, она не замечала ни пышущего прямо ей в лицо жара, ни сквозняка, обдававшего спину холодом.

Женщину нельзя было назвать ни красивой, ни яркой, ни броской. Самая обыкновенная. Только сложена хорошо, красиво причесана и аккуратно одета. В общем Сэмжид (так звали женщину) выглядела привлекательной.

Когда несколько лет тому назад Сэмжид заканчивала школу, о ней ходило много разговоров в худоне.

— Слыхали? Средняя дочка нашего бригадира Соном-гуая после семилетки собирается работать в объединении, за скотиной ухаживать? Правда это?

— А что тут удивительного? Она с детства к скотине приучена, и сноровка у нее, и глаз наметанный. По всему видно, что из нее хороший скотовод выйдет.

Сейчас Сэмжид уже была замужем. Свадьбу ей устроили пышную. Родичи с обеих сторон хлопотали, начальство помогло обзавестись хозяйством. Поэтому в юрте у нее было красиво и уютно. В хойморе и по бокам очага были разостланы стеганые тюфяки из войлока. В глубине юрты стояла белая кровать, под кроватью узорчатый ковер. Сундуки были затейливо расписаны. Шкафы ломились от дорогой посуды, фарфора и хрусталя.

Сэмжид прислушивалась к каждому шороху. Ей было немного страшно одной в юрте. Даже собственная тень пугала. Всякий раз, как со двора доносился лай собак, она откладывала работу и с надеждой смотрела на дверь. «Вот что значит быть женой табунщика — вечно сидишь одна и ждешь, когда, наконец, послышится конский топот», — с грустью думала Сэмжид.

Муж редко наведывался домой. Ни днем, ни ночью не слезал он с седла. И когда, наконец, во дворе раздавался долгожданный звон стремян и уздечных колечек и в юрту входил хозяин, все преображалось, становилось теплее, уютней. После этих недолгих наездов, оставаясь снова одна в опустелой юрте, Сэмжид с тоской вспоминала жизнь в родительском доме, где всегда было шумно от веселой возни и звонких голосов ее младших братьев и сестер. Нет-нет да и приходила на ум Сэмжид мысль о том, что она поторопилась выйти замуж. Жила бы сейчас спокойно и счастливо в родительском доме и не сидела бы одна-одинешенька, не зная, как скоротать время.

Муж ее, табунщик Эрдэнэбат через день-другой собирался уехать на дальние отгонные пастбища, и Сэмжид, замирая от страха, думала о том, что снова останется надолго одна в огромной, пустой юрте. Она охотно уехала бы на это время домой, но в первый год замужества, по обычаю, не полагалось жить в родительском доме. И с мужем нельзя было ехать. Стоило ей заикнуться об этом, как Эрдэнэбат переполошился.

— Сэмжид, дорогая, об этом и речи быть не может. Я не козопас какой-нибудь, а табунщик. Засмеют меня, если я и жену с собой на отгон возьму. Скажут, может, ему еще мать да няньку с собой прихватить.

Сэмжид устыдилась собственной слабости. Что ж, придется одной поскучать, без мужа. Лучше скучать по любимому, чем изо дня в день видеть постылого. Они будут думать друг о друге, это ведь тоже счастье. Зато какой желанной будет встреча! А жили бы все время не разлучаясь,