Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Вот такие они разные — мамины письма.

Чаще других приходится писать под мамину диктовку моему младшему брату. Мама даже шутя называет его «мой личный секретарь». Иногда брат самовольно опускает какие-то фразы, однако мама отлично помнит все, что она продиктовала, и это не остается незамеченным. Когда письмо окончено, мама заставляет брата перечитать его с начала до конца и, обнаружив какие-то неточности, требует все исправить.

— Ну и канители с ее письмами! За каждым словом следит! — как-то раз жаловался мне на маму младший брат.

А как же иначе, брат мой! Ведь в каждом мамином слове забота и тревога о сыне, о том, как проживет он жизнь. Потому-то она и не хочет, чтобы затерялось хотя бы одно-единственное слово, обращенное к нему. Ведь это обращение умудренного жизнью человека, и от того наставления мамы — суровы и поучительны, ласковы и трогательны.

Мамины письма… Они словно колыбель из овчины, которая некогда убаюкивала и согревала меня своим теплом.

МАМИНЫ СЛЕЗЫ

После окончания института я поселился в столице. Теперь мама часто навещает меня. По обыкновению, она появляется в моем доме без предупреждения с тяжеленными сумками, полными всякой снеди. Здесь и бор тос — сдобренная специями смесь перетопленных пенок, муки и особо приготовленного творога; щедро пересыпанный сахаром сушеный творог — арул, кедровые орехи. Мама сама их собирает, долго кипятит, а потом выставляет на мороз. Распаренные скорлупки трескаются от холода и тогда остается лишь отделить от ядер шелуху. После этого орехи попадают ко мне на стол…

— К чему эти хлопоты? — укоряю я маму. — Я ж не малый ребенок…

— Да все думаю, тебе будет приятно, сынок, попробовать наши деревенские лакомства, — робко отвечает она.

И в этом вся мама: ей хочется, чтобы дети отведали всего самого вкусного на земле.

Самой же ей не нужны никакие деликатесы. Когда я накупаю для мамы на обратную дорогу конфет и фруктов, она недовольно ворчит:

— Зря только выкинул деньги, сынок! Чем покупать все эти лакомства, лучше бы послал младшим братьям из своей одежды что похуже. Авось и сносили бы…

Отъезд мамы столь же непредсказуем, как и ее неожиданное появление. Не пробыв в столице и десяти дней, она вдруг начинает собираться в обратный путь, и, уж если она решила возвращаться в деревню, нет никакого смысла ее удерживать. Она приведет множество доводов за то, что ей позарез необходимо быть дома. Порою доходит до смешного…

— Если я не буду понукать этого лоботряса Готова, — говорит мама о своем незадачливом соседе, — бедняжка Должин от него помощи не дождется…

Или вдруг примется сокрушаться о какой-то пестрой коровенке, которая, «если ее не подкормить как следует, ни за что не дотянет до следующего года»…

А то начнет горевать: «Как там мой бедный Дэндэв? Ждет меня, наверное, не дождется…» А на самом деле (я уверен) это она сама соскучилась по своему младшенькому.

Объявив об отъезде, мама проявляет такое нетерпение, что не остается ничего иного, как побыстрее купить ей билет на междугородний автобус.

Как-то раз, торопливо укладывая вещи, чтобы как обычно «сорваться» в обратную дорогу, мама сунула в сумку мой старый плащ. Я остановил ее:

— Ой, нет, этот плащ не бери. Я не могу его тебе отдать…

Без лишних расспросов мама повесила плащ на вешалку, а я промолчал, не стал объяснять, почему мне так дорога эта вещь. Дело же было вот в чем: девушка, которую я любил, сказала однажды, что этот плащ мне очень идет. С тех пор я с ним неразлучен; всякий раз, когда я его надеваю, мне кажется, что я становлюсь красивее и стройнее.

…В тот же вечер я застал маму тихо плачущей на кухне.

— Что случилось, мама? — спросил я.

Ответа не последовало. Но я догадался: мама обиделась на меня.

Худенькими морщинистыми руками, по которым пролегли синие жгуты вен, она смахивала со щек слезы. В мамином взгляде я читал: «Эх, ты! Пожалел для матери поношенный плащ…»

Я мысленно ответил ей: «Но ведь ты учила меня, мама: «Не торопись, сынок. Прежде всего узнай душу человека. Не забывай об этом и выбирая себе спутницу жизни…» Потому я и не стал выкладывать тебе всю правду, что сам еще толком не разобрался в своих чувствах». А может быть, я зря этого тогда так и не сказал ей? Представляю, каким праздником был бы для мамы тот вечер! Мы проговорили бы допоздна…

Но вместо того я сказал ей в утешение:

— Не плачь, мама! Стоит ли расстраиваться из-за такой безделицы? Просто я думал, что буду ходить в этом плаще на работу. Вот и все. Но если ты хочешь, забери его, пожалуйста…

Мама уехала, так и не взяв мой плащ.

«…Они были так бедны, что у них не нашлось даже куска войлока, чтобы залатать дыру над головой. Тогда Мергенху в том месте, где зияла дыра, приладил между унями пиалу; и теперь его мать сладко заснула, потому что вода больше не капала на ее кровать. А Мергенху всю ночь так и не сомкнул глаз, то и дело опорожняя пиалу с дождевой водой».

В детстве эту сказку рассказывал мне мой дядя. Я очень жалел Мергенху и его мать, представлял себе, как холодные капли дождя капают на кровать старой женщины. Это было такое грустное зрелище!.. Почему-то слезы, пролитые мамой в тот вечер в моем доме, напомнили мне его.

Я никогда раньше не видел, чтобы мама плакала. И потому никак не мог предположить, что такой, на мой взгляд, пустяк, вызовет у нее слезы. Теперь-то я знаю: ничто так не ранимо, как сердце матери.

Материнские слезы, что текут по впалым ее щекам!..

Вы прозрачны, словно роса. Когда-то в детстве я мечтал собрать ее на рассвете и приготовить для мамы чай…

Но как вы горьки, материнские слезы!..

С того злополучного дня, всякий раз, когда я порывался надеть свой любимый плащ, я вспоминал мамины слезы, и руки сами собой опускались.

Вот они какие, слезы материнской обиды!

МОЯ СВАДЬБА

Я был твердо убежден: тот, кто не женился до двадцати пяти лет, уже не женится никогда. Но вот однажды мама сказала: «Только бы увидеть свадьбу сына, а там и умирать можно». И я решил: «Пусть я уже не молод, все равно женюсь и непременно сыграю свадьбу».

До