Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

родные края нынешнюю раннюю весну. Под лучами необычно жаркого для этой поры таежного солнца на южных склонах сопок уже давно сошел снег, и тучные альпийские пастбища зазеленели молодой травой. Яркое горячее солнце словно говорило Чулунжий: «Это ты, дочь моя, должна строить на этой земле новую цветущую жизнь!»

Рэгсэл появился в один прекрасный день, словно утренняя роса на цветах. Ему, проведшему вдали от родины много лет, казалось непростительным по-прежнему жить в прокопченных ярангах, спать на жестких лежках, есть все ту же простую пищу…

— Только мы сами можем и должны изменить собственную жизнь, — страстно говорил ей Рэгсэл. — В то время, когда человечество достигло других планет, вы здесь прозябаете, не имея ни малейшего представления о том, что происходит вокруг вас. Хотя мать-природа и породила человека, мы — разумные существа и должны преобразовать окружающий нас мир, стать творцами нового быта.

Кроме слов «только мы сами можем и должны изменить собственную жизнь», Чулунжий ничего не поняла из речи Рэгсэла, будто он говорил на неизвестном ей языке.

«Да, конечно, мы должны что-то изменить в нашей жизни, — рассуждала она про себя, не отрывая взгляда от сопки, за которой скрылся Рэгсэл. — Даже здесь, кочуя со стадами оленей по тайге, можно жить по-другому. Но… но ведь наши предки всегда жили точно так, как мы сейчас. И это было совсем неплохо. Действительно, зачем нам, скотоводам-кочевникам, лишние хлопоты?! А может, все дело в том, что Рэгсэл просто стал до мозга костей горожанином?..»

И снова перед ней возникло лицо любимого; Чулунжий словно ощущала на себе взгляд его живых, блестящих, как у олененка, глаз. На нее повеяло сладостным ароматом далекого города. Ей вновь слышался громкий голос Рэгсэла, который со свойственной ему запальчивостью убеждал:

— Конечно, не следует оскорблять чувства стариков. Но нашу жизнь, наш повседневный быт изменить просто необходимо. Пойми, надо жить так, как живут все культурные люди. Вот вы говорите: «Нам ни к чему мебель, лишняя домашняя утварь, они, мол, помеха при частых перекочевках. Не нужны скотоводам-кочевникам дома, не нужен строгий порядок чередования пастбищ…» Нет, вы заблуждаетесь! Все это нужно! Все, чего раньше не было, о чем и думать не могли наши отцы и деды, мы должны создать собственными руками!

Чулунжий была счастлива, что Рэгсэл делился своими мыслями именно с ней. Значит, он верит в то, что она непременно поймет его слова и рука об руку с ним возьмется за переустройство здешней жизни.

«Да, да, Рэгсэл! — думала она. — Мы прорубим просеки и летом будем перегонять по ним свои стада, а зимой — ездить на санях. На основных пастбищах построим капитальные дома, и тогда нам не придется всякий раз ставить опостылевшие чумы. Будем жить по-людски: проведем в дома электричество, читай хоть всю ночь напролет. Будем идти «в ногу со временем». Кажется, так ты сказал, любимый? От одной мысли, что все, о чем ты мечтаешь, осуществится, дух захватывает. Ты не представляешь, как меня воодушевили твои слова! Только молю: не исчезай бесследно, как тогда, десять лет назад. Будь верен своим словам, как ты остался верен своему сердцу!»

Тут она легко спрыгнула со своего оленя, одернула дэл и, потуже затянув пояс, сняла с головы шелковый платок, подаренный ей Рэгсэлом. «К чему мне здесь в тайге такой нарядный платок? — проговорила она про себя. — Куда больше подошел бы какой-нибудь ситцевый… Однако, что же получается, если я живу в захолустье, значит, и одеваться не должна красиво? Нет! Рэгсэл тысячу раз прав. Я ничуть не хуже городских девушек».

Чулунжий вспомнила их последний разговор с Рэгсэлом.

— Вот я съезжу в Улан-Батор, сдам все дела и сразу же вернусь, — говорил он, прижимая ее к своей груди. — Самое большее — через месяц, не позже… Вот тогда мы всем покажем, как надо жить и трудиться.

— Что ж, поезжай, — едва сдерживая слезы, дрожащим голосом ответила она. — Только скорее возвращайся…

…Чулунжий наконец удалось собрать оленей в стадо, раз-другой хорошенько стегнув двух самых непослушных самцов, которые так и норовили увести за собой все стадо.

Погоняя животных, она двинулась вниз по отлогому склону сопки. Яркие цветы — синие, золотисто-красные, розовые — ласкали взор. Чулунжий вдруг с горечью подумала, что кроме сине-желтых подснежников, она не знает ни одного названия цветов, что растут здесь.

«А вот Рэгсэл наверняка знает, как называются эти цветы. Как-то он упрекнул меня за то, что «столько лет пасу оленей, а до сих пор и представления не имею, какую траву они больше любят, в какое время года где следует пасти стадо». Что правда, то правда! Столько лет при животных, а никогда об этом не задумывалась.

Выходит, все десять дней, что Рэгсэл провел здесь, он только и делал, что упрекал да поучал меня? Да нет, конечно же! Сколько нового и интересного я услышала от него за эти дни. Рэгсэл рассказал мне о замечательной книге «Смелая охотница». Вот только автора ее я запамятовала. Не то Рийтху, не то Рэтху[9]. Он пишет о таких же, как мы, оленеводах. До чего интересно они живут, как отлично трудятся. А как герой и героиня любят друг друга! Аж зависть берет!

Удивительно длинными казались сутки, когда рядом был Рэгсэл. И как замечательно постоянно узнавать новое. А у меня новостей — раз, два и обчелся, не то что у Рэгсэла!»

Чулунжий снова и снова пыталась представить себе свою жизнь в недалеком будущем. Они с Рэгсэлом обязательно съездят в столицу, побывают там, где кипит жизнь, познакомятся с людьми, которые творят эту новую жизнь. У них родится сын, такой же красивый, как его отец. «Только поскорее возвращайся, любимый», — тяжело вздохнула она и поняла, как ненавистна ей стала яранга, в которой, даже когда сидишь у огня, зябнет спина, кожаные мешки, где хранится истолченный плиточный чай и соль, шкуры, которыми устлан пол в яранге, — словом, все, что до сих пор окружало ее.

«Вот приду сейчас домой, — с горечью думала она, — и мама как всегда разольет чуть теплый чай по старым, видавшим виды пиалам, отрежет от связки хурута, что свисает с потолка, несколько кусков… Как представлю все это, ноги домой не идут, так бы и заночевала прямо здесь, среди этих цветов».

Вдали, словно глаза Земли, синели Тайжийские озера, в лучах заходящего солнца ясно как на ладони была видна дорога, по которой к ней возвратится Рэгсэл. Чулунжий казалось, будто она вдруг пробудилась от долгого тяжкого сна и всем сердцем ощутила ни с чем несравнимую радость