Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Сами мы здоровы, овцы целы.

— Вот и прекрасно, Сэрэтэр-гуай! Если хотите, я вкратце ознакомлю вас с нашими первостепенными задачами, хорошо?

— Конечно, конечно, — с готовностью ответил Сэрэтэр-гуай, а про себя подумал: «Вот тут бы все и выложить. И насчет планов как следует поспорить».

— Молодежь уезжает в город учиться, а хозяйство объединения растет. Кадров не хватает. И разве можно было предположить, что эта зима будет такая снежная?

— Да, кто мог знать? — поддакнул Сэрэтэр-гуай.

— Уроки нынешней зимы учат нас: летом надо вдоволь заготовить сена скоту. Как вы считаете?

— А как же? С сеном нам никакая зима не страшна.

— В нашем объединении сто двадцать тысяч голов скота, — продолжал председатель, — им нужно не меньше четырех тысяч тонн сена. А еще мы хлеба посеяли на один миллион тугриков. Скоро убирать. Проведем уборку без потерь — получим прибыли на сотни тысяч, нет — убытков не оберемся. И план по мясу и надоям молока хорошо бы выполнить! — вздохнул председатель.

— Да уж, неплохо бы, — согласился старик.

— До наступления холодов надо утеплить школу, детский сад, больницу да и некоторые административные здания. Дрова заготовить и привезти. Все надо, надо! А отсюда — нужда в рабочих руках, ох какая нужда! Поголовье скота в объединении растет из года в год. Люди работают, не считаясь ни с чем, выкладываются полностью. Больно смотреть, как они надрываются. И все равно, то в одном, то в другом месте скот оказывается без присмотра. Вот, к примеру, Хайдав из вашей бригады. Повез сегодня утром жену в аймак, в больницу. А куда девать его сотню с лишним верблюдов? Их пока пасет его восьмилетний сынишка. Куда ни сунься, везде людей не хватает. А взять наши природные условия! Ведь мы находимся на высоте тысячи семисот метров над уровнем моря. За одну ночь может выпасть столько снега, что разом останемся и без хлеба, и без кормов. Как тогда быть?

— И действительно, как быть? Может, чем помочь вам?

— Ну что вы, Сэрэтэр-гуай. У вас и так большая отара. Конечно, в объединении много таких, как вы — людей преклонного возраста, которые выполняют непосильную работу. Как нам вас отблагодарить за самоотверженный труд? Ведь потерянное здоровье никакими наградами не возместишь. Но, я надеюсь, Сэрэтэр-гуай, вы правильно понимаете ситуацию: все это временные трудности, реально разрешимые проблемы. Несмотря ни на что хозяйство объединения крепнет год от года в то время, как есть еще на нашей планете страны, где миллионы людей не имеют работы, влачат нищенское существование. За один только день тысячи несчастных умирают от голода. У них существует проблема безработицы, а мы бьемся над тем, где взять людей, чтобы присмотреть за неуклонно растущим поголовьем скота. Ну разве мы не счастливые с вами, Сэрэтэр-гуай?

— Счастливые, председатель, конечно, счастливые.

— Да, совсем из головы вылетело, а как с ногами у Дулам-гуай? — спросил Чулун, затянувшись сигаретой.

— Да ничего… Нормально.

— Ну и отлично! Но Сэрэтэр-гуай, вы же, наверное, с какой-нибудь просьбой приехали?

— Какие там просьбы… Так, по дороге заехал в центр… А парнишка-то, Хайдава сын, разве углядит за верблюдами? Мал он еще. Отгоню-ка я их к себе и присмотрю за ними денек-другой, — уверенно сказал старик.

— Вот это здорово, Сэрэтэр-гуай! — обрадовался Чулун. — Сам-то я бы не решился вас об этом попросить.

Гнедая, почуяв дорогу к дому, закусила удила и мчалась во весь опор. «Как он сказал? — вспоминал Сэрэтэр-гуай с болью в сердце. — Что-то вроде того, что за один день в мире от голода умирает больше людей, чем все поголовье скота в нашем объединении. Да…»

Наперерез всаднику, словно намереваясь юркнуть ему за пазуху, выскочила стайка белых джейранов. И сразу же все стадо оленей всколыхнулось, будто море под ветром, и исчезло за горизонтом. Отрадное это зрелище отвлекло старика от грустных мыслей. «А как он мне обрадовался, председатель. Где это видано, чтобы шестидесятилетний монгол бросал своих овец и уходил на покой! Да, прав он. В счастливое время мы родились».

Тем же вечером, перегоняя верблюдов в свою падь, старик размышлял: «Попилит теперь меня жена малость, да ничего. Не очень-то это у нее получается. Иной раз и хотела бы на меня обидеться, ан не умеет». Сэрэтэр-гуай громко расхохотался и, спохватившись, внимательно оглядел безлюдную степь: не слышит ли его кто.

Перевод А. Цыденова.

ПЛАЧ БОГИНИ ОГНЯ

Поскольку топить печь и готовить приходится мне, муж величает меня богиней огня.

Дорогие женщины! Если ваш муж, приходя с улицы, шлепает в грязной обуви по только что вымытому полу и заваливается на постель прямо в пальто, если он стряхивает пепел где попало, а помывшись, забывает закрыть кран, если Восьмого марта его не оторвать от телевизора и ваши слова он пропускает мимо ушей, а потом заставляет повторять все с начала — тогда прочтите этот рассказ!

Говорят, нет мужчины, которого нельзя вымуштровать. Однако такие же как я хранительницы очага хорошо знают, что заставить главу семьи поддерживать хоть какой-то порядок в квартире дело нелегкое. И поэтому, когда мой муж нарушал заведенные в доме правила, я винила не его, а себя, — значит, надо ужесточить режим, и… сильнее закручивала гайки.

Однажды мой благоверный приволокнулся за какой-то бабенкой. Ну, может, и не приволокнулся, но что-то, во всяком случае, между ними было. Тогда я, чтобы раз и навсегда проучить мужа, объявила, что немедля покину его, если он хотя бы глянет в сторону какой-нибудь женщины. Таков закон нашего дома, и его надлежит беспрекословно выполнять.

Через несколько дней мы пошли вместе в магазин. И вдруг я вижу, что, передавая чек стройной хорошенькой продавщице в мясном отделе, он ей подмигивает!

— Да помнишь ли ты, что по этому поводу гласит принятый в нашем доме закон? — строго спросила я. Он смущенно кивнул головой и попытался оправдаться.

— Нет, нет. Никакие оправдания не принимаются, — отрезала я и, вернувшись домой, принялась собирать свои вещи. Уложила их в дорожную сумку и, чтобы посильнее пронять мужа, поставила ее у изголовья кровати, на которой он, по обыкновению, возлежал прямо в пальто, заложив руки за голову.

Потом я несколько раз прошлась мимо него, покачивая бедрами, как манекенщица на показе мод.

«Пусть, думаю, — этот презренный умрет от сожаления, что такая прелестная женщина больше ему не принадлежит».

Теперь следовало уйти. Но в глубине души я надеялась,