Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Выпей чаю!

Голос ее показался Марату мягким и нежным. Он проникал в самое сердце, кровь забурлила. Потягивая чай, Марат спросил:

— Ты будешь пасти скот?

— Да.

Сколько возьмешь овец?

— Четыреста голов маток.

— Ого, ничего.

Мать Гулсин вышла из юрты. Гулсин хотела было последовать за ней, но нашла предлог остаться: взяла книгу и принялась перелистывать. Марат выпил чай и ушел. Два дня прожила Гулсин дома, но, кроме родителей, никого не видела. И конечно же, ей хотелось, чтобы Марат посидел подольше. Ведь она так часто о нем думала. Неужели у него не нашлось для нее других слов? Спросил о работе и ушел. Ей стало обидно. Гулсин хотела выйти за ним. Несколько раз подходила к двери, но не решилась.

Гулсин пасла овец в горах, похожих на лепестки огромного цветка. Своими вершинами горы разрывали клубящиеся над ними облака, и, казалось, их клочья падали вниз, к самому подножью. Эти горы назывались Орлиными вершинами. У подножья каждой горы были расположены овечьи гурты. Овцы буквально утопали в высокой, густой траве горных пастбищ, они щипали ее и щипали, но казалось, никогда не съедят, так обильно она росла.

У одного из отрогов горной гряды Харатау, на зеленой лужайке, у быстрой речки расположились юрты центральной усадьбы бригады «Баяна». Издали их можно было принять за белых лебедей, дремлющих в полуденный зной на поверхности озера. Серебристые листья ивы, растущей на берегу, при ярком солнце казались еще острее и тоньше и постепенно растворялись в его лучах. У Гулсин дыхание перехватило от восторга, к горлу подступил комок. Ей захотелось петь. Гулсин размечталась…

…Перед ней уже не центральная усадьба бригады, а большой аймачный центр. Гулсин шагает по городу, ведя на руку малыша. На груди у нее поблескивает Золотая Звезда. Малыш очень похож на Марата… Гулсин застыдилась своих мыслей. Щеки ее залила краска. Ей казалось, что горы громко смеются над ней и смех их разносится эхом вокруг. Гулсин легла на траву и закрыла лицо книгой. Вздохнула. Радость сменилась печалью.

Вообще-то нелегко жить в деревне, в глуши. Как-то тоскливо. Людей мало, не то что в городе. Ни поговорить не с кем, ни повеселиться. Разве что с ягнятами да козлятами поиграешь. Уже полтора месяца жила Гулсин в деревне. Тихо. Уединенно. Ничего интересного за это время она не услышала, не увидела. Разные мысли в голову лезли. Самые противоречивые. Но кому расскажешь о них? С кем поделишься?

Даже секретарь ревсомольской ячейки не показывался, куда-то исчез. Порой Гулсин охватывало такое отчаяние, что она готова была бросить все и уехать. Зачем она здесь? Девушка злилась на себя и плакала.

Но постепенно она стала привыкать к своей новой жизни, поняла какую-то особую ее прелесть. Как человек, который долго искал золото и наконец нашел. Рядом с ней были добрые, отзывчивые люди, без коварства и зла. Каждый с готовностью объяснял, где лучше пасти овец, показывал, какие полезные, а какие вредные травы. Все помогали ей, учили искусству чабана. А до чего трудолюбивыми они были! Сколько затеяли новых, невиданных прежде дел. Сегодня делали то, что положено завтра, не щадили сил для блага страны. Они заражали своим энтузиазмом, трудовым подъемом. В каждом уголке шла упорная работа. Здесь была их стоянка, центр бригады, жилые дома объединения, молочная ферма, госхоз, сенокосно-кормовая база. Не так уж заброшенно и одиноко она живет. Она живет в эпоху большого труда. Люди и раньше трудились. Но труд не был смыслом их жизни. Только живя среди сельских тружеников, Гулсин это поняла.

А до чего красивые здесь места! Горы, воды, обильные травы. Прекрасный, мягкий климат. С гор веет прохладой. Много нового открыла для себя Гулсин, живя в худоне. И тоска ее стала постепенно проходить. Сомнения мало-помалу рассеивались. Поэт пишет стихи. Строитель строит. Сапожник шьет сапоги. У каждого свое дело, соответственно его склонностям и умению. Гулсин пасет овец. И ее профессия ничуть не хуже других. Такая же почетная. Так стоит ли горевать? Некоторые ее друзья стесняются своей профессии, профессии чабана. От них это и передалось Гулсин. Вот сын Орманбой-гуая не пожелал стать скотоводом и без дела слоняется по аймачному центру. Отныне Гулсин будет гордиться своей профессией. Принято почему-то считать, что в чабаны идут неудачники, те, кто плохо учился. Это неправда. Гулсин приехала сюда по своей воле, потому что ей нравится пасти овец! Так уговаривала себя Гулсин и почти уговорила.

Марат, хоть и решил больше не встречаться с Гулсин, не выдержал и через три дня снова приехал…

Гулсин вспоминала их последние встречи. Те дни казались ей безвозвратно ушедшими. Они пробудили в ней чувство, которое навсегда остается в сердце.

Однажды Марат ее поцеловал. Она до сих пор помнит, как по телу пробежал электрический ток, стало жарко. Она впервые узнала, что губы могут быть такими нежными, мягкими. Ей вдруг показалось, что Марат здесь, перед ней, и Гулсин вскочила. Испуганно шарахнулись в сторону овцы, но узнав Гулсин, успокоились и как ни в чем не бывало продолжали щипать траву.

Марата рядом не было. Он был в ее душе.

Взошла луна, Марат и Гулсин сидели на берегу. Марат все сильней и сильной сжимал, своей твердой, мозолистой рукой нежную руку Гулсин. Теплый ночной ветерок ласкал лица влюбленных.

«Что же делать? — думал Марат. — Гулсин как будто создана для меня. Но я не имею права. Надо думать о завтрашнем дне. Нельзя строить свое счастье на несчастье других. Я никогда не любил так Жамал. Надо уехать отсюда. Навсегда. Но что будет с бедняжкой Гулсин? Она так ко мне привязалась! Все мои мысли о ней. Расстаться… Страшно подумать об этом. Нет, никуда мне от нее не уйти».

Марат порывисто обнял Гулсин, поцеловал. Гулсин не сопротивлялась. Задышала чаще, на глаза навернулись слезы. Тихонько вздохнула.

Прежде они обычно сидели, слушая стук собственного сердца, молчали, понимая друг друга без слов, боялись прикоснуться друг к другу. Чувство их было хрупким, незрелым, они робели перед будущим, как робеет человек, которому предстоит совершить очень важное дело. Марат снова обнял и поцеловал Гулсин. Щеки ее вспыхнули, засветились розовым светом. Опушенные длинными черными ресницами, блестели глаза.

Накануне Гулсин показалась Марату слишком веселой и говорливой, что-то новое появилось во всем ее облике, в поведении. Каждое ее слово запечатлевалось в сердце Марата. Она звонко смеялась, как может смеяться лишь тот,