Михаэль - Герман Банг

— какъ согнула бы ее княгиня де-Роганъ на балу въ гофбургѣ передъ монархомъ, она спокойно отвѣтила, и только руки ея дрожали: — Да, господинъ Зорэ — чтобы передать вамъ поклонъ отъ моего мужа.

Фру Моргенстіернё, въ продолженіе всего времени не выпускавшая изъ виду фру Адельскіольдъ, внезапно протѣснилась впередъ и схватила ее за руку: — Послушай, — сказала она, — и въ первый разъ она обратилась къ Алисѣ Адельскіольдъ на „ты“, — давай, останемся вдвоемъ.

Вдругъ, сквозь толпу, къ учителю протѣснился мажордомъ со своей широкой домовой цѣпью на груди и что-то шепнулъ ему на ухо.

И учитель послѣдовалъ за нимъ, съ спокойнымъ лицомъ, выпрямившись пройдя черезъ толпу къ двери, на порогѣ которой ждалъ Его Императорское Высочество.

Учитель поклонился, опустивъ глаза, и молодой Великій Князь проговорилъ съ улыбкой, скрывавшей почти печаль въ чертахъ его лица: — Маэстро, вы позволите мнѣ войти, не будучи приглашеннымъ? Господинъ министръ, — и онъ указалъ на министра изящныхъ искусствъ республики, — былъ такъ добръ повѣрить, что мнѣ не будетъ отказано.

Клодъ Зорэ вновь потупилъ рѣсницы передъ молодымъ человѣкомъ и сказалъ: — Мнѣ доставляетъ удовольствіе, Ваше Высочество, когда на мои картины смотрятъ тѣ, кто ихъ понимаетъ.

И когда всѣ, привѣтствуя и кланяясь, сжались, освобождая узкій проходъ, Клодъ Зорэ провелъ молодого человѣка и министра на возвышеніе: — а говоръ умолкалъ, медленно умолкалъ.

Молодой князь устремилъ свои синіе глаза на Іова, потомъ медленно перевелъ ихъ на Исаію, а отъ него — на золотую колесницу истины. И бѣлые зубы его невольно впились въ темно-красную губу.

Затѣмъ онъ произнесъ, очень тихо: — Маэстро, вы разрѣшаете мнѣ молчать?

И тронутый чѣмъ-то въ голосѣ молодого человѣка, Клодъ Зорэ порывисто сжалъ его руку и сказалъ: — Да.

И внезапно, въ то время какъ всѣ лица были повернуты къ нему — раздался единый ликующій крикъ, въ которомъ слились „ура“ всѣхъ странъ, ударяясь о стѣну, затопляя его творенія — и въ вибрировавшемъ воздухѣ ожили вѣщіе уста Исаіи и, казалось, сорвалась съ холста готовая врѣзаться въ толпу золотая колесница истины… а Іовъ прикрылъ свои изверженія.

И внезапно, охваченный единой мыслью, что Михаэль, его сынъ, долженъ раздѣлить съ нимъ побѣду, учитель нагнулся къ Чарльсу Свиту, стоявшему у подножья трибуны и шепнулъ ему: — Приведи Михаэля.

Чарльсъ Свитъ крикнулъ сквозь шумъ молодому Монтескью: — Приведи Михаэля.

И въ то время какъ нарастали и вновь падали привѣтственные возгласы, друзья дома кричали черезъ залъ и внизъ по лѣстницѣ, все громче и громче: „Михаэль, Михаэль“, такъ что призывный звукъ этотъ прорѣзалъ общій гулъ ликованія, подобно быстро веденому ножу, прорѣзающему кусокъ полотна.

Глаза учителя были прикованы къ двери. И отвѣшивая поклонъ, онъ низко нагнулся — чтобы никто не видѣлъ его лица.

Въ колеблющейся сутолокѣ, фру Адельскіольдъ, опиравшаяся на руку фру Моргенстіернё, внезапно очутилась передъ герцогиней де-Монтьё,

Герцогиня нѣжно дотронулась до руки фру Адельскіольдъ: — Не знаете ли вы, — сказала она и голосъ ея звучалъ какъ у старой старушки, — гдѣ мой сынъ?

Фру Адельскіольдъ молчала въ продолженіе секунды и за высокимъ кружевнымъ воротникомъ, казалось, двигалась ея шея — точно она что-то глотала.

Потомъ она проговорила, потупивъ глаза: — Не знаю.

И въ то время какъ замирали привѣтственные возгласы — онѣ стояли посреди толпы, другъ противъ друга, какъ двѣ колонны.

Великій Князь спустился въ залъ. Шагая возлѣ министра, онъ разговаривалъ съ однимъ изъ членовъ академіи.

И улыбнувшись — какъ человѣкъ, который, несмотря на молодость, уже много видѣлъ въ своей жизни, онъ сказалъ: — Сегодня міръ вѣнчалъ художника скорби.

 

25.

Гости ушли.

Учитель сѣлъ въ экипажъ — одинъ.

— Въ Champs Elysées, — сказалъ онъ.

Подъ арками rue Rivoli зажгли свѣтъ. На Place de la Concorde стояли въ сумеркахъ города Франціи, какъ громадныя тѣни.

Экипажъ покатилъ дальше, къ Champs Elysées.

По обѣимъ сторонамъ, на тротуарахъ, зажигали фонари: одинъ за другимъ, точно какіе-то факельщики быстро бѣжали передъ катившимся экипажемъ.

Учитель, выпрямившись, сидѣлъ на своемъ сидѣніи. Никогда еще его душа и его сердце не были такъ пусты.

Въ Тріумфальной аркѣ, какъ море огня, пылало вечернее зарево заката и кроваво-золотистый потокъ его ширился за воротами.

Глаза учителя машинально смотрѣли на золотистый цвѣтъ — и не видѣли его.

Тутъ вдругъ онъ пробудился отъ звука своего собственнаго имени: „Клодъ Зорэ… художникъ скорби! Клодъ Зорэ… слава Франціи…“

„Le Petit Parisien — художникъ скорби! Клодъ Зорэ, слава Франціи!“

То были газетные мальчишки; они бѣжали по оживленнымъ тротуарамъ, выкрикивая его имя, кидая его въ толпу, все громче и громче, стараясь перекричать другъ друга: „Клодъ Зорэ — слава Франціи, Клодъ Зорэ — художникъ скорби…“

На углу avenue ихъ стало больше; они, крича, размахивали газетами въ высоко поднятыхъ рукахъ: „Les Débats — Клодъ Зорэ, Les Débats мнѣніе міра…“

У мажордома что-то дрогнуло въ лицѣ, и Денисъ невольно сильнѣе натянулъ повода лошадей.

„Les Débats… Клодъ Зорэ!“

Голоса газетныхъ мальчишекъ звучали какъ-одинъ сплошной крикъ, въ которомъ сливались всѣ интонаціи.

„Le Journal… Клодъ Зорэ, геній Франціи, Клодъ Зорэ…“

Мужчины покупали газеты, прочитывали ихъ подъ электрическими фонарями, и дамы, облокотившись о ихъ плечи, читали вмѣстѣ съ ними.

„Le Petit Parisien… художникъ скорби.., Клодъ Зорэ…“

Наверху, на покачивавшихся омнибусахъ, пассажиры раскладывали газеты у себя на колѣняхъ или держали ихъ въ поднятыхъ рукахъ.

„Клодъ Зорэ, слава Франціи…“

Продавцы махали газетами какъ флагами надъ гулявшей по тротуарамъ толпой: „Клодъ Зорэ…“

Учитель закрылъ глаза. Во время этой тріумфальной прогулки его безкровное лицо поблѣднѣло сильнѣе, чѣмъ могло бы поблѣднѣть лицо цезаря при крикахъ его легіоновъ.

„Le Journal… Клодъ Зорэ, геній Франціи, Клодъ Зорэ.“

Учитель привсталъ въ своемъ экипажѣ: — Домой, — громко крикнулъ онъ кучеру.

Экипажъ свернулъ в сторону; и въ то время какъ какой-то газетный мальчишка протягивалъ ему, какъ флагъ, свой листокъ: „Les Débats — Клодъ Зорэ…“ онъ увидѣлъ въ ресторанѣ, на углу, за большимъ зеркальнымъ стекломъ, Михаэля, сидѣвшаго за столикомъ противъ княгини Цамиковой.

Его лицо не дрогнуло, и экипажъ проѣхалъ мимо.

А кругомъ, по тротуарамъ, по всѣмъ улицамъ, заглушая шумъ экипажей, разносясь далеко надъ кишащей толпой, снова и снова раздавалось: „Клодъ Зорэ слава Франціи, Клодъ Зорэ… художникъ скорби…“

Михаэль увидѣлъ учителя со своего мѣста за окномъ ресторана.

— Это былъ онъ, — сказалъ Михаэль.

— Кто? — спросила Цамикова.

— Клодъ Зорэ, — отвѣчалъ Михаэль.

Они замолчали на мгновеніе — а въ это время до нихъ доносились крики газетныхъ