Виланд - Чарлз Брокден Браун

если бы при этом не позволила себе роскошь излить свою скорбь. Я полагаюсь только на остаток своих сил. Когда я отложу перо, погаснет и свеча моей жизни: вместе с моим рассказом оборвется и моя жизнь.

Теперь, когда я осталась наедине с Виландом, я осознала опасность своего положения. Было резонно предположить, что предыдущая сцена закончится новым взрывом ярости и убийством. Часть моих страхов не оправдалась. Карвин признался в своих преступлениях и все же ушёл от наказания. Я думала, что Виланд отомстит ему, но он отпустил его, и всё же страх, который я испытывала, был ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить моему брату. Я мечтала расправиться с Карвином, я жаждала его крови, а мой брат не двинулся с места и отпустил его с миром. В таком случае, он поднялся выше уровня обычного человека, а я опустилась до уровня животного.

Правильно ли я оценила поведение Виланда? Неужели он так легко вышел из своего заблуждения? Разве могли так быстро измениться его чувства, мог ли он столь быстро изменить своей такой сильной вере? Разве у меня нет причин сомневаться в этом? Я раздумывала над этими вопросами, пока Виланд не привлек к себе мое внимание.

Я увидела, как его губы зашевелились, а взгляд поднялся к небесам. Потом он прислушался к чему-то и оглянулся назад, словно ожидая, что кто-то войдет. Трижды он устремлял взгляд к небесам, и трижды его губы шевелились в немой молитве. С каждым разом выражение сомнения и замешательства все яснее проступало на его лице. Я догадывалась, что это могло значить. Слова Карвина поколебали его веру, и Виланд призывал того посланца, который руководил им прежде, чтобы тот подтвердил правдивость этих слов. Он повторял свои мольбы напрасно, ибо его глаза никого не видели, а уши ничего не слышали.

Он подошёл к кровати и бросил взгляд на подушку, на которой когда-то покоилась голова бездыханной Кэтрин. Потом он подошел ко мне. У меня не было сил посмотреть ему в глаза, я не знала, зачем он подошел ко мне: может быть, чтобы убить.

Увы! Только в ту минуту, когда нам грозит опасность или когда мы подвергаемся искушению, мы обнаруживаем, какие мы есть на самом деле. Такая минута настала и для меня, и я оказалась трусливой и безрассудной. Люди могут по своей воле расстаться с жизнью, и я считала себя способной на это, а вот сейчас я была на грани того, что жертвенный нож вонзится мне в сердце, и я вся дрожала и искала пути к спасению, пусть самого чудовищного.

Хватит ли у меня сил вспомнить, хватит ли у меня сил рассказать о чудовищном замысле, зародившемся в моей душе? Сопротивление было бесполезным. Даже самое крайнее отчаяние не придало бы мне столько силы, чтобы справиться с Виландом. Страх толкает нас на самые немыслимые поступки, но в ту минуту я его не испытывала. На что же мне было надеяться?

Мне кажется, я сказала достаточно. Я смотрю на себя со стороны, оцениваю свои поступки и вижу: я достойна вечной ненависти. Я слушаю свои собственные жалобы и нахожу их пустыми и фальшивыми. Да, я признаю, что моя вина превосходит вины всего человечества, я признаю, проклятия людей и гнев Господа — всего лишь малое наказание за мои прегрешения. Есть ли кто в мире заслуживающий вечной ненависти? — Это я.

Что я могу сказать в свое оправдание? Как мне казалось, мне угрожала смерть, и для того, чтобы избежать её, я была готова убить родного брата. Направляясь в свой дом, я запаслась оружием против Карвина. В складках своего платья я прятала открытый перочинный нож. Теперь я вытащила его наружу. Его не было видно, но в том состоянии, в котором я находилась, я неизбежно совершила бы убийство, если бы брат поднял на меня руку. Мое оружие вонзилось бы в его сердце.

О, это невыносимое воспоминание! Пусть оно покинет меня хотя бы на время! Пусть я перестану думать, что я была настолько близка к убийству брата! Брата, который был так велик в своем несчастье, так возвышен в своей добродетели!

Скорее всего, Виланд не подозревал о моем намерении, но он внезапно отступил назад. Этого было достаточно, чтобы я пришла в себя. Я осознала безумную чудовищность своего замысла. На мгновение у меня перехватило дыхание. В следующую минуту жизнь снова вернулась ко мне, и я с силой бросила нож на пол.

Звук от его падения вывел брата из задумчивости. Он смотрел то на меня, то на нож, лежавший на полу. Он торжественно подошел к нему и поднял его. Он принялся внимательно рассматривать его лезвие, поворачивая его в разные стороны, сохраняя при этом полное молчание.

И снова Виланд посмотрел на меня, но сила и величие духа, которыми так недавно дышал весь облик брата, покинули его. Черты лица опустились, лоб собрался в складки, глаза потускнели. У него был такой жалостный вид, что просто невозможно описать.

Его вид настолько тронул меня, что я разразилась потоком слез. Но я быстро перестала плакать, так как поняла, что теперь боюсь уже не за себя, а за него. Я молча наблюдала за ним. Наконец Виланд заговорил.

«Сестра, — сказал он печальным и тихим голосом. — Я скверно сыграл свою роль в этом мире. Как ты думаешь, не следует ли мне сыграть её лучше в мире ином?»

У меня не было сил отвечать ему. Мягкость его тона удивила и ободрила меня. Я продолжала с сожалением и волнением смотреть на него.

«Я думаю, — продолжал он, — мне стоит попытаться. Моя жена и дети ушли в мир иной раньше меня. Счастливые! Я отправил вас туда своей рукой, и мне не следует задерживаться здесь. »

Эти его слова имели достаточно ясный смысл. Я посмотрела на раскрытый нож в его руке и вздрогнула, но я не знала, как помешать ему сделать то, что так страшило меня. Он быстро заметил мой страх и понял, чего я боюсь. Протянув руку, он мягко сказал: «Возьми его. Не бойся ни за себя, ни за меня. Чаша выпита до дна, опьянение прошло, и его сменило горькое похмелье истины.

Ты — ангел, которому я поклонялся, — неужели ты, моя сестра, боишься за свою жизнь? Когда-то я стремился лишить тебя жизни, но меня к этому побуждало повеление Господа: по крайней мере, я верил в это. Ты думаешь, я