Виланд - Чарлз Брокден Браун

Я не хотел причинять зла ни тебе, ни себе. Я исполнял свой долг: и конечно же, есть заслуга в том, чтобы принести в жертву долгу всё то, что дорого человеческому сердцу. Если дьяволу удалось обмануть меня, значит, он принял ангельское обличье. Если я впал в заблуждение, то не по своей воле, а потому, что мои ощущения обманули меня. Ведь в твоих глазах я все равно оправдан. Я хочу найти свою награду в твоём оправдании!»

Неужели я и вправду услышала эти слова? Если я не ошиблась, мой брат вновь обрёл способность правильно воспринимать происходящее. Он понял, что его обманом заставили убить жену и детей, что он стал жертвой дьявольской мистификации, и все же он искал утешения в оправдании мотивов своих преступлений. Он переживал искреннее горе, это было написано у него на лице, но душа его была при этом спокойна и чиста.

Возможно, его помешательство теперь приняло иную форму. Возможно, он не настолько пришел в себя, чтобы почувствовать весь ужас того, что совершил. О, я несчастная! Стать судьей своего героического брата! Разум подсказывал мне, что его решение было правильным, но мысли о моей собственной неразумности, трусости и опрометчивости, о моих преступных замыслах заставляли меня усомниться в том, смог ли бы кто-нибудь в моем положении проявить стойкость и мудрость.

И я была настолько малодушна, что, думая обо всем этом, вновь почувствовала прилив ненависти к Карвину и тихо воскликнула: «О, Карвин! Карвин! Ты ответишь за все это!»

Мой брат услышал это невольное восклицание. «Клара! — сказал он. — Возьми себя в руки. Ты всегда так красноречиво говорила о справедливости. Примени же свои принципы на практике и будь справедлива к этому несчастному. Орудие сделало свое дело, и с меня довольно.

Благодарю Тебя, Господи, за этот последний луч света. Мой враг также и Твой враг! Я думал, что это — человек, которого я часто видел и хорошо знал, но теперь, благодаря Твоему милосердию, мне открылась его истинная сущность. Если он передает мне Твои повеления, значит, он — мой друг. »

Меня охватило дурное предчувствие. Печаль Виланда постепенно уступила место безмятежному спокойствию. Его черты приобрели иное выражение, а глаза засветились необычным светом. Он продолжал говорить:

«Клара! Мне не следует оставлять тебя в сомнении. Я не знаю, что заставило тебя встретиться с этим человеком, которого ты называешь Карвином. Некоторое время я был виновен в том, что ты заблуждалась, ведь я понял из его отрывочных слов, что я стал жертвой человеческой злобы. Он предоставил меня моему собственному суду, и я молил Господа, чтобы мои сомнения были разрешены. Твои глаза слепы, твои уши глухи, и ты не можешь видеть и слышать того, кто ответил на мою мольбу.

Действительно, я был обманут. Тот, кого ты видела, был воплощением дьявола. Лицо и голос, который приказал мне принести в жертву жену и детей, принадлежали ему. Теперь он принял человеческий облик, а тогда вокруг него сиял небесный свет.

Клара, — продолжал Виланд, приблизившись ко мне, — ты должна умереть. Пусть посредник является дьяволом, но он получает приказания от Господа. Подчинись же со своим обычным смирением приговору, который нельзя ни обжаловать, ни отменить. Заметь время. Я даю тебе три минуты на то, чтобы ты призвала на помощь свое мужество и приготовилась к смерти». Он умолк.

Даже теперь, когда эта сцена живет только в моей памяти, когда вся жизнь во мне замерла, стоит мне вспомнить о ней, и кровь закипает у меня в жилах, а волосы становятся дыбом. Как и в тот момент, я сдвигаю брови и в отчаянии оглядываюсь вокруг себя. Я испытывала к смерти непреодолимое отвращение, но мгновенная смерть, которая мне угрожала, была ещё не так ужасна. Не ее я боялась.

Не за себя, а за Виланда болела моя душа. Я могла бы умереть, и не совершив никакого безжалостного убийства, предстать перед моим Судьей, но мой убийца останется жить и будет помнить о своем преступлении, и этим убийцей будет Виланд!

У меня не было крыльев, чтобы улететь. Я не могла растаять в воздухе. Дверь комнаты была открыта, но мой убийца стоял между мною и ею. Я была не в состоянии защитить себя. Наваждение, которое толкало меня на кровопролитие, исчезло. Спасение было невозможным.

Меня давил груз этих невысказанных мыслей. Взгляд мой помутился, руки и ноги задрожали. Я заговорила, но слова мои были отрывочны и невнятны:

«Пощади меня, брат! Праведный Боже, спаси меня от погибели! Умерь его ярость, или пусть она денется куда-нибудь!»

Я была настолько взволнована, что не услышала, как кто-то вошёл в комнату. Мои глаза были подняты к небесам, но когда я выдохнула последнее слово своей мольбы, я снова с безумной надеждой взглянула на дверь. Я увидела чью-то фигуру и вздрогнула, словно мне явился Господь, которого я призывала. Передо мной стоял Карвин. Осанка его была прямой, а взгляд твердым.

При виде его новые мысли зароились у меня в голове. Мне вспомнился его недавний рассказ о чудесных и таинственных особенностях его голоса. Кто он — посланец ада, кудесник или обычный человек — сейчас не было времени и возможности решать. Выдумал он все это или нет, но сейчас он мог воспользоваться случаем и укротить ярость моего брата. Он сказал, что не хотел причинять зла. Теперь можно было проверить, говорил ли он правду или нет. Пусть он вмешается как бы с высоты небес, пусть он отменит приговор, который Виланд приписывал небесному правосудию, пусть он навсегда погасит его безумную страсть к кровопролитию.

Я мгновенно поняла, что здесь кроется путь к моему спасению. Я видела только его преимущества, а об отдаленных его последствиях и сопряженной с ним опасности я не понимала. Возможно, будь у меня хоть минута на размышление, я бы подумала об этом. Я бы подумала о том, что еще неясно, руководила ли действиями Виланда сверхъестественная сила, или это было влияние человека, о том, что эта уловка привела к такой роковой ошибке, о том, что Виланд может еще больше разъяриться, о том, что Карвин достаточно силен, чтобы справиться с Виландом, — но мне некогда было думать. Я подчинилась своему первому побуждению, а оно заставляло меня торопиться, и поэтому, увидев Карвина, я воскликнула:

«О несчастный!