Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

В 1961 году Л. Ванган был удостоен Государственной премии МНР за пьесу «Врачи».

НЕЛЮДИМЫЙ

Ночь. Горит костер. Пахнет сосновым дымом. Из-за черных сопок, что в пяти-шести километрах, то и дело доносится какой-то крик… Нет-нет, это крик самый обыкновенный, это олени окликают своих подружек. В августе у них пора свиданий, пора любви. Долго тянется ночь в степи в это время. О чем только не говорят пастухи, сидя у костра: и о себе расскажут, и соседям косточки перемоют, и о делах в объединении потолкуют!

Долги, но хороши осенние ночи в Монголии! Кто хотя бы одну такую ночь провел у костра, тот никогда ее не забудет.

А рассвет? Вы когда-нибудь наблюдали, как приходит утро в Монголию? Нет? А я наблюдал. Правда, это было давно, лет тридцать тому назад, но я и теперь хорошо помню все до мелочей.

Вначале вдруг сделалось темно и даже как-то немножко страшно. Потом я стал замечать очертания гор, деревьев, юрт. Чернота ночи таяла на моих глазах. Это происходило так быстро, словно по мановению волшебной палочки. Я смотрел на небо. Облака то и дело меняли свою окраску: они были то синими-синими, то голубыми, то ярко-красными, цвета крови. И не только облака, но и сопки представали то черными, то синими, то золотистыми…

Нет, что ни говорите, рассвет в Монголии просто прекрасен!

Вот и сегодня точно такая же ночь, как и в годы моего детства. Кругом тихо-тихо! И так же, как и тогда, в ущелье горит костер, а вокруг пасутся сотни, тысячи овец.

Близился рассвет. Старики дремали. Не спали лишь два молоденьких паренька. Они вполголоса переговаривались.

— Ты слышал, что прошлой осенью Голдану исполнилось шестьдесят лет?

— А как же, конечно, слышал!

— Говорят, все объединение его юбилей отмечало. Правление ему построило восьмистворчатую юрту, а в ней люстру повесили, электрическую. Специально в Улан-Батор ездили, самую дорогую купили. Когда зажгли, в юрте стало светло, как днем.

— Голдан — человек достойный.

— Достойный-то достойный, только зачем так пышно?

— Мой отец говорит, что человеку при жизни почет нужен, если он заслужил его.

Паренек бросил в костер полено. В небо взвился рой искр.

— Скажи, ты не знаешь, почему старики иногда зовут Голдана Сэрэнэном — Нелюдимым?

— Кто их знает!

— Вот уж чудно́. Голдан — и вдруг нелюдимый?..

— Мало ли что бывает! Дадут человеку прозвище, и ходит он с ним, ни водой, ни огнем до конца жизни его не вывести.

— Да, но если старики дали такое прозвище, значит, он того заслужил…

Вряд ли кто может точно сказать, когда и за что его, Голдана, впервые назвали Нелюдимым. Очень возможно, что такое прозвище ему дали после того, как он, женившись, уехал в Совиную падь, где с женой и дочерью прожил без малого сорок лет.

Совиная падь — это огромная долина. На севере ее — лесистые горы, на юге — скалистые. Долину делит на две части небольшая речушка, которую точнее называть ручьем. Лучшее пастбище трудно найти, и скот здесь можно пасти круглый год.

Однако скорее всего Нелюдимым Голдана прозвали за то, что он слишком обособленно жил. Вел свое хозяйство и никого не хотел замечать. Сам не прибегал к помощи других, но и соседям не помогал. Скотоводы, что находились с ним в одной пади, почти не навещали его, да и ни к чему. В степи нередко бывали случаи: то баран отобьется от отары, то конь от табуна. Зайдут скотоводы иногда к Сэрэнэну, спросят, не видал ли он барана или коня, а он в ответ: «Не видел, не знаю». Сам он тоже никого не спрашивал о своей пропаже.

Юрта Сэрэнэна не согревала своим теплом затерявшихся, сбившихся с пути скотоводов. Она не знала ни веселья, ни праздников. Хозяин ее не был ни бедным, ни богатым: он имел пять лошадей — две подручные и три запасные; двенадцать коров — и все, как одна, коричневой масти; пять метисовых волов, обученных ходить в упряжке, перевозить груз; штук триста овец — и все нагульные. Скота у него не уменьшалось и не прибавлялось.

Сэрэнэн аккуратно выполнял государственные поставки мяса и шерсти. Для своих домашних нужд сам делал добротный войлок. Осенью он продавал лишних баранов перекупщикам, так что деньги у него в доме всегда водились.

Живя в стороне от люден, Сэрэнэн не чувствовал одиночества. Будто так и надо. Одиночество испытывала его дочь. Она и замуж-то вышла, когда ей исполнилось тридцать два года. По характеру ее муж — копия ее отца: такой же работяга и такой же молчун. Неподалеку от юрты Сэрэнэна появилась юрта его зятя.

Шли годы… В Монголии начали создаваться сельскохозяйственные объединения, и Голдан неожиданно для многих одним из первых вступил в объединение. Как получилось, что он принял такое решение, неизвестно. Одни думали, что ему наскучило одиночество. Другие — потому-де, что дочь выдал замуж. Третьи — что к иной жизни его потянуло. Но как бы то ни было, этот решительный шаг Сэрэнэна был подобен грому в ясный солнечный день. Таким же чудом, как если бы заяц родился рогатым.

Именно с этого дня скотоводы перестали называть его Нелюдимым.

Голдану пришлось по душе, что его усердие заметили в объединении. И не только заметили, а и по достоинству оценили. О нем говорили только хорошее. Какую бы работу ему ни поручали, он делал ее с охотой.

Однажды произошел такой потешный случай. Сэрэнэна спросили, какой скот он хотел бы пасти. Он подумал и сказал:

— Не нравятся мне козы и коровы. Терпеть не могу этих животных за их характер. Верблюдов мне пасти не доводилось. Наша падь лучше всего подходит для баранов. Я бы хотел выращивать баранов-производителей…

Все, кто слышал эти слова, так и грохнули от смеха и хохотали до слез.

Сэрэнэн сообразил, что с языка сорвалось не то словечко, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. И только чудом к нему не прилипло новое прозвище, уже более обидное… А дома досталось и от жены: не говори, не подумав…

Голдану поручили большую отару общественных овец. Пас он их не за страх, а за совесть. Овцы из его стада отличались хорошей упитанностью. Это всегда отмечали на заготпункте. По упитанности они были даже выше его собственных.

Ухаживать за овцами Сэрэнэну помогал его зять, надежный человек и хороший работник.

Прошу прощения, дорогой читатель! Я, кажется, слишком увлекся рассказом о прошлой жизни героя. Я ведь хотел говорить совсем о другом…

В 1954 году в центре объединения установили электростанцию «ДС-4».