Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

девушку не заглядывались? Она мне сказала тогда, что отец хотел выдать ее за единственного сына богача Данхара. Они уже втихомолку обо всем давно договорились. Когда ей стало известно об их тайном сговоре, она обиделась на отца и прямо заявила ему: «Если вы и впредь будете принуждать меня выйти замуж за нелюбимого, то знайте, что я всегда найду хороший ремень и крепкий сук на тополе у реки». На этом сговор и расстроился. Тем временем в наших краях объявился вдруг некий молодец по имени Лута. Несколько лет тому назад он уехал в Улан-Батор и пропал без вести. Бог ты мой, каким же он франтом приехал! Одним словом — голыми руками не возьмешь! Сделался важным начальником. Образованный, на боку пистолет. Однажды он удивил всю округу, показывая сноровку военного конника. Говорят, его шашка так и вертелась колесом, и еще говорят, он под брюхом коня пролезал на полном скаку. Стал этот Лута частенько заезжать в наш хотон и наведываться к отцу красавицы. А тот рад был ему, как сыну родному. В округе заговорили, что, мол, единственная дочь богача Цэ и войсковой начальник Лута подходят друг другу, как утренняя звезда и молодой месяц. А вскоре прошел слух, что, дескать, их свадьба состоится осенью. Мне же оставалось только благословлять их и молиться богу, желая им счастья…

…Вскоре пополз слушок, что, мол, войсковому начальнику Лута кто-то голову разбил. Виновник найден не был, и вскоре это дело замяли. И уже потом, через много лет, я случайно узнал, что голову ему разбила дочь богача Цэ. Вы спросите, как это могло случиться? А вот как. Поехала она как-то к знакомым и возвращалась поздней ночью через заросшее кустарником, березой и осиной местечко, называемое падью Жэрэма. А молодчик Лута подкараулил ее и, следуя за нею, как тень, надеялся, что поймает ее в глухом лесу и овладеет силой. А она с детства была отчаянной и смелой, в руки ему не далась и пробила его пустой казан.

Тем временем в улусах вовсю шла борьба с неграмотностью. Если бы грамотных людей в нашем крае сосчитать тогда по пальцам, то наверняка хватило бы пальцев на одной руке. А уж женщина среди них была одна-единственная — она.

Вот и стала она преподавать в начальной школе. К тем же, кто хотел учиться, но не мог жить при школе, она ездила домой. Очень уж ей нравилось это дело — обучать людей грамоте. Девушка она была красивая, стройная, вот и прозвали ее любовно «нашей светлоликой учителкой». Вскоре решили открыть красную юрту в сомонном центре. Понадобился человек, который сумел бы писать призывы и лозунги и давать разъяснения к разным плакатам и картинам. И вновь ее пригласили. А вскоре ее назначили заведующей красной юртой. Тут откуда ни возьмись появился еще один молодец, который четыре года тому назад уехал в школу ликбеза в Улан-Батор. Попытался он было приволокнуться за учительницей, но, увидев, что у него ничего не получается, обзавелся бубном и колоколом и занялся разными предсказаниями. Среди людей встречаются и не такие еще экземпляры.

Вскоре она стала и меня обучать грамоте. Пришла как-то и сказала, что одна из ее учениц вызвала ее на соревнование: обучить за лето и осень грамоте дополнительно по пять человек, не считая тех, кто уже учится в начальной школе. Вот и решила, говорит, взять тебя в число этих учеников. «А ты-то сам хочешь, чтобы я учила тебя грамоте?» — спросила она меня. Я ответил, что не хочу. «Значит, пренебрегаешь мною?» — спросила она. Я смекнул, что вопрос ее имеет иной, тайный смысл, что о другом она хочет спросить: «Любишь ли ты меня?» И тут же согласился. «Давай, говорю, учи». Очень она тогда обрадовалась и охотно стала учить меня грамоте. Я тоже старался и учился хорошо. Она радовалась моим успехам, наверное, больше, чем я сам, и вскоре я стал получать от нее записки. «Живем ведь по одну сторону реки, что за причуда такая — посылать записки?» — думал я иногда. Но вскоре понял, что делает она это неспроста, а старается для меня, чтобы я поскорее стал силен в грамоте. Я переписывал эти бумажки столько раз, сколько она велела, ведь записки эти были, как я теперь понимаю, то же самое, что для нынешних школьников домашнее задание. А когда она приезжала и убеждалась, что я переписал их столько раз, сколько она велела, она очень радовалась. Иногда она посылала мне аккуратно заклеенное письмо в самодельном конверте с нарисованными на нем летающими птицами. В письме были слова: «Лети, лети дальше». Так я и выучился писать на ее письмах. Мне казалось, что она тянется ко мне, что я нравлюсь ей. Однажды, посылая ответ, я написал ей все, что было у меня на душе. Намекнул, что, дескать, если любишь, то напиши ответ. Ну, а если не любишь, то, мол, больше и писать не надо. После этого письма, приезжая домой и встречаясь со мной, она больше не радовалась как прежде и не заговаривала со мной. По всему было видно, что она обиделась на меня. «А может, она не любит меня?» — думал я с тревогой. Но потом старался себя обнадежить. Ведь сколько она возилась со мной, не может быть, чтоб совсем не любила. Иногда мне казалось, что она меня все же любит. «Наверное, — думал я, — получив мое письмо, она обрадовалась, но не хочет сразу свою радость показать». Когда она уехала, я подумал, что между нами все кончено. Но примерно через месяц от нее неожиданно пришло толстое письмо. Я очень удивился. Когда я открывал его, руки мои дрожали, душа была не на месте. Оказывается, она вложила в конверт пять длинных, очень красиво написанных писем. Когда я сравнил на них даты, то увидел, что писала она их каждые четыре-пять дней. В самом последнем письме она писала, что мы не сможем жить друг без друга, что она счастлива оттого, что я оценил ее как человека и что она читает мое письмо каждый день. Еще она писала, что пишу я все лучше и лучше и что за каждой написанной мной буквой перед ней словно бы вырастает мой облик, мой характер и так далее. Прочитав письмо, я безмерно обрадовался. Еще бы: был один, а теперь нас двое. Нашел я свою вторую половину. Вскоре о том, что мы любим друг друга, узнали и ее родители, и мои. Она нарочно одно из писем