Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

для меня передала не тому человеку, а тот отдал его моим родителям. Она там писала, что из Улан-Батора приехала девушка по имени Пэрэндулам и помогла им разучить в красной юрте несколько песен, что песенка про девушку Гавалму понравилась ей больше других, и она переписала для меня ее слова.

Вскоре ее стали посылать в дальние баги проверять, как идет обучение грамоте. Если баг находился далеко, она брала с собой и меня. А какое счастье было отправиться с ней в дальнюю дорогу! В пути мы с ней не умолкая говорили обо всем, что нас интересовало, делились друг с другом всеми своими мыслями. А когда она грустила, всегда пела песенку про девушку Гавалму.

Рушится гора — и по песчинкам

Ей в потоке горном вдаль уплыть…

Если друг со мной расстаться хочет,

Чужеземца, что ли, полюбить.

Голос у нее был низкий, почти как мужской, а манера пения точно такая, как у тебя. Ты очень похоже поешь. И запевала, и возвышала голос, и разные переходы делала, и кончала точно, как ты.

Однажды она одна поехала в дальний баг. В тот год ее работе конца не было видно. Мы тогда договорились пожениться в конце лета или в начале осени. Я тоже хотел с ней поехать, но незадолго до этого кто-то угнал из моего стада несколько откормленных волов, и я собирался ехать в погоню за ними. Узнав, что едет без меня, она вся притихла и взгрустнула, словно предчувствовала что-то недоброе. Когда я провожал ее, она спела мне песню про девушку Гавалму, а последний куплет даже несколько раз повторила. Ехали мы рядом, стремя в стремя. Не слезая с коня, она привлекла меня к себе, прижалась лбом к моей щеке, потом нервно засмеялась и стала прощаться. Она сказала, что проведет там, в дальнем баге, несколько дней, закрепит уроки с теми, кто плохо учится. Еще она сказала, что если уж помогать человеку, то делать это надо как следует. Мне наказала хорошенько стеречь своих коров и волов. «Коровы скотина добрая, и если их старательно пасти, то всегда можно заслужить доброе имя. Так что возвращайся, дружок, и постарайся найти тех исчезнувших волов. А за то, что так далеко проводил меня, спасибо…» Она еще раз прижалась ко мне лбом, глубоко вздохнула и, резко стегнув коня, поскакала. В той стороне, куда она ускакала, собирались огромные черные тучи, напоминавшие мне почему-то ощерившихся клыками чудищ. Они грозно клубились и заполняли собой весь горизонт. Но я не стал долго размышлять и повернул домой. Четыре дня гонялся я по следам пропавших волов, но так и не нашел их. Вернулся я ни с чем. И только тут узнал, что случилось… Оказалось, что подругу мою дорогую сгубили те черные тучи, которые так хищно клубились над ее головой. Она была легко одета, и, боясь промокнуть под дождем, хотела найти какой-нибудь аил. Вот и скакала что есть мочи по степи. А ведь в грозу нельзя скакать. Тут ее молния и настигла… Вот так и кончилось наше с ней счастье на этом свете…

Тэрбиш закончил свой рассказ.

В юрте стало так тихо, что можно было подумать, что в ней нет ни рассказчика, ни его внимательного слушателя.

Наконец Тэрбиш встал, чиркнул спичкой и зажег лампу. Щурясь от яркого света, старик выдвинул ящик маленького стола и достал оттуда халцедоновую чашу.

— Эту чашу подарила мне она. Только эта вещь и осталась у меня от нее. С этой чашей мы вот уже сколько лет живем после ее кончины. Как она и наказывала, я не расстался со скотом и все это время добрая слава не покидала меня. Ношу звание пожизненного почетного скотовода объединения, девять раз был чемпионом аймака, один раз чемпионом страны. Только вот по части учения не очень старался после ее кончины, не до того было. Ты небось спросишь, почему я забросил учение. Конечно, дело просвещения народа, в которое и я внес свою скромную лепту тем, что выучился грамоте и смог ей помогать, — дело это продвинулось быстро и успешно, сейчас почитай все люди грамотными стали, много появилось в стране образованных людей. Поэтому я и решил заниматься тем, что хорошо умею — скотину пасти. А ее я так и не смог забыть, да теперь уж никогда и не забуду. До тебя мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь так же, как она, пел песню о девушке Гавалме. Но вот ты появился и воскресил своим пением все былое. Каждый раз, когда я слышу, как ты поешь эту песню, мое сердце сжимается от боли и радостной гордости при воспоминании о ней. Я побывал на многих концертах в надежде встретиться с человеком, который так хорошо поет песню про девушку Гавалму, мечтая хоть издали взглянуть на него. Много раз я расспрашивал про тебя. Но ты так ни разу и не приезжал. Вот и сегодня, думаю, с какой стати приедет он с этой бригадой? Потому и лег с вечера спать, не пошел на концерт. А ты, оказывается, приехал. Теперь старший собрат повидал тебя и успокоился. Давнишнее его желание исполнилось.

Всякий раз, слушая твое пение, я отхожу душой, вспоминаю ее. Я уже старый, кто знает, сколько еще прожить осталось, вот я и хочу, чтобы эта халцедоновая чаша, которую она мне подарила, хранилась у тебя. Живи долго и пой еще лучше.

С этими словами старик Тэрбиш протянул гостю халцедоновую чашу, наполненную свежими пенками. Певец поднялся и почтительно принял подарок. В глазах его стояли слезы, он был тронут рассказом старика и его подарком.

Когда они вышли наружу, небо было ясное, без единого облачка. Ничто не нарушало тишины. На гребень горы выплыла сияющая, полная луна, какая бывает лишь поздней осенью, и залила всю долину мягким и прозрачным светом.

Старик Тэрбиш бережно взял в свои ладони голову певца, поцеловал его лоб и тихо сказал:

— Давай радостно простимся с тобой, сынок… Да будет удачным твой путь!

Перевод Н. Очирова.

АЛТАЙСКИЙ СИВЫЙ СКАКУН

(Рассказ-легенда)

Серебристый АН-24, на котором я летел, пронесся над белоснежной вершиной Цамбагарава и тут же стал снижаться… Замелькали дорогие сердцу родные места…

Раньше здесь росли целые плантации чия. Возможно, поэтому и назвали наш сомон Цаган тунгэ. На всей широкой излучине реки Кобдо белели юрты моих земляков, паслись многотысячные стада, но не только скотоводством славился