Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Я летел в ту прекрасную пору начала осени, когда солнце пригревало еще по-летнему, а ненастье еще не спустилось с гор в долину. Невольно вспомнились детские годы, и меня вдруг охватило странное чувство… Только что промелькнул и Чигтэй… Здесь покоится моя мать…

Помню я ее смутно: она умерла, когда я был еще совсем маленьким. Перед самой смертью она мне что-то сказала, но я не разобрал слов: она едва шевелила губами.

Уже потом, будучи тяжело больным, отец рассказал мне о тех словах матери: «Она наказывала мне беречь тебя и постараться дать тебе образование. Она считала, что из тебя выйдет толк…»

Почему-то я вспомнил сейчас об ее словах и о том странном и удивительном сне, который приснился мне в детстве… Я мчался на сивом скакуне, уходя от своих врагов, а мать кричала мне вслед: «Поторопись, сынок! мой сынок… мой сынок…»

Тогда же и аха Гэцэлжав рассказывал мне легенду об алтайском сивом скакуне и наставлял: «Для ученого человека не может быть никаких преград… Ему будут подвластны любые расстояния, ведь у него будут и не такие скакуны…» До чего же мудро говорил он тогда! Предсказание его сбылось, я уже не раз летал на самолетах, и каждый раз мне казалось, что я лечу на том самом алтайском сивом скакуне, на котором мчался во сне…

Вот и решил я рассказать легенду о нем…

В детстве я считался большим шалуном, однако озорство мое было безобидным и никому не приносило вреда. Это и понятно: дети есть дети. Разве что случайно, ненароком, конечно, они могут обидеть человека или причинить ему зло; но я и этого счастливо избежал. В семье нас было много, да и сейчас детей полон двор.

Когда я был еще совсем маленьким, в нашу юрту пришло большое горе. Неожиданно сильно заболела мать, и мы осиротели. Я смутно помню свою мать. Как-то мы, малыши, ходили собирать сухие сучья. Возвратившись из рощи, я и оказался в юрте матери. В то время мы жили уже отдельно от нее. Отец специально для нас собрал новую юрту, а мать оставалась в старой. Она доживала последние дни. Кроме чая, она уже ничего не брала в рот. Отец не отходил от нее ни днем, ни ночью. Теперь я и не помню, кто тогда позвал меня к матери…

Когда я вошел в юрту и увидел ее лицо, оно мне показалось белее снега. Она с трудом подняла на меня угасающие глаза… Дышала она тяжело. Отец сидел рядом, придерживая ее обеими руками, словно боясь, что она упадет с кровати.

Мать смотрела на меня с нежностью, любовью и жалостью. Потом она что-то сказала… Увидев ее тогда, я, наверное, подумал: «Бедная моя мама, какой же ты стала», — и, конечно же, сильно испугался. Возможно, поэтому я и не расслышал ее. Чтобы не обидеть мать, я сделал два-три шага вперед и невольно остановился.

— Мать просит тебя подойти поближе, — подсказал мне отец.

Я подошел.

— Дай-ка я любимого сыно…ч…ка… — с трудом произнесла она.

— Мама говорит, что хочет тебя поцеловать… — сказал отец.

Я наклонился и подставил ей лоб. Она поцеловала… Губы у нее были совсем ледяные, хотя вся она горела. Пока она целовала меня, я испуганно думал, что она вот-вот вспыхнет и превратится в горячий пепел.

Мы встретились глазами… «Как же вы, мои родные, будете жить без меня», — казалось, говорил ее печальный взгляд. Она беззвучно заплакала, но ни одна слеза не покатилась по ее щеке… Бедная моя мама… Видно, она плакала тогда своим сердцем. Затем она что-то сказала отцу, который, наклонившись к ней, внимательно слушал ее, кивая головой.

— Отнеси чайник бабушке… Пусть принесет матери жидкий чай с молоком, — обратился ко мне отец, подавая чайник.

Я взял его и вышел. Сердце мое разрывалось, опустив голову, я зарыдал. Такою и запомнилась мне моя мать в нашу, как оказалось, последнюю с ней встречу… Вскоре она умерла, и у нас не стало мамы.

Через несколько лет отец отвез меня на обучение, а сам перекочевал в сомон Цэнгэл. Это было осенью, а уже весною наша семья вернулась в родное кочевье. Нас отпустили на каникулы, и я оказался дома.

…Как-то я обнаружил у нас в юрте плохонький моринхур. Вообще в те времена в каждом аиле был какой-нибудь народный музыкальный инструмент, чаще всего моринхуры. Я взялся пиликать на нем, как тут вошел аха Гэцэлжав.

Аха Гэцэлжав взял хур и начал выводить незнакомую мелодию — это была песня об одном скакуне. Она показалась мне прекрасной и в то же время грустной и печальной.

С этого дня я стал смотреть на брата с восхищением. Всякий раз, как у него находилась свободная минутка, я подносил ему хур, и он охотно играл все ту же мелодию о скакуне, и она ни разу не надоела мне. Иногда хур брал в руки и отец, но его мелодия не так привлекала меня, как мелодия брата Гэцэлжава. Надо сказать, что отец строго придерживался установленных правил. Он садился на колени, раскладывал на полу дэл, ставил на него хур и только после этого начинал играть.

— Аха! Как бы и мне научиться так играть на хуре? — спросил я как-то у брата.

— Это не просто… Очень даже… — ответил он.

— А вы сами не научите? — не отставал я.

— Я не смогу сделать из тебя настоящего хурчина… Во-первых, если ты серьезно думаешь стать хурчином, то должен сначала достать хороший моринхур, затем найти бойкое перепутье, где бы скрещивались четыре дороги и всегда было много людей и зверей…

Затем дождись ночи потемнее и приходи туда со своим хуром. В такую ночь к тебе кто угодно может подъехать или подойти, но ты никого не должен бояться… Сиди себе спокойно и играй на своем моринхуре. А ночные пришельцы никакого зла тебе не причинят и пойдут каждый своей дорогой… И вот тогда глубокой ночью к тебе могут подойти русалка, или небесная фея, или старик с длинной белой бородой до земли. Ничего не сказав тебе и ни о чем тебя не расспрашивая, они сразу же начнут учить тебя играть на хуре. С первыми лучами солнца твои учителя исчезнут, и ты вернешься домой настоящим хурчином.

Я всем сердцем поверил в рассказ брата и не на шутку решил стать хурчином. Но меня пугало одно…