Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

— У деда всяко может быть, — неопределенно сказал Тэрбиш, однако раздал ребятам по конфете. Ребятишек как ветром сдуло.

Оставшись один, Тэрбиш сунул руку в ящик стола и достал халцедоновую чашу. У чаши были две фигурные ручки, каждая из которых при внимательном рассмотрении напоминала мышей: одна бежала вниз, другая — вверх. Тэрбиш долго рассматривал чашу, вертя ее в руках, потом глубоко вздохнул и поставил ее на столик. Достав фарфоровую чашку, налил себе чаю и добавил в него сушеных сливок. Напившись вдоволь чаю, Тэрбиш прилег на кровать отдохнуть. Незаметно для себя он задремал. Внезапно он проснулся в испуге. В юрте было уже совсем темно. Тэрбиш кряхтя поднялся и вышел наружу. Доярки уже закончили вечернюю дойку и подгоняли к коровам телят. Недалеко от юрт Тэрбиш увидел незнакомую палатку, возле которой горели электрические лампочки. Стало быть, концертная бригада уже прибыла. Артисты готовили площадку к выступлению и одновременно репетировали, были слышны звуки баяна, хура, чанзы, доносилось негромкое пение. Понемногу на площадке стал собираться народ со всей округи. Тэрбиш в раздумье постоял возле своей юрты, не зная, что предпринять. «Пойти, что ли, на концерт? А вдруг на сей раз приехал тот, кого я так жду? Почему он так ни разу и не приезжал в наши края? Сколько я концертов прослушал, сколько артистов перевидал, надеясь его увидеть, а его все нет. А может, нам не суждено свидеться?» — подумал Тэрбиш и опять глубоко вздохнул.

Тэрбиш вернулся обратно в юрту и, не зажигая огня, стал на скорую руку готовить постель. Но тут ему захотелось выпить еще чашку крепкого чая. Он сунул руку в ящик стола, чтобы достать фарфоровую чашку, но тут ему под руки попалась его любимая халцедоновая чаша. Вдруг под рукой что-то тихонько треснуло. Тэрбиш вздрогнул от неожиданности и мгновенно похолодел: неужто разбилась? Он торопливо зажег лампу и осмотрел чашу. Ни трещины, ни щербинки на чаше не было. Тогда бережно держа ее на ладони, Тэрбиш стал выстукивать ногтем края чаши, но она звенела, как прежде, тонко и протяжно. Чаша была цела. Тэрбиш понемногу успокоился и стал корить себя за то, что раньше не осматривал чашу и не замечал в ней такого треска. Ему вдруг пришла на память народная примета: если перед охотой нечаянно выстрелит ружье, то охота будет удачной. Никогда раньше его чаша не издавала подобного треска, и он подумал: а вдруг это тоже к удаче? Может, это добрая примета и сегодня действительно приедет тот, кого он так долго ждал? Так, размышляя, Тэрбиш не заметил, как уснул.

Старик Тэрбиш вздрогнул и поднял голову. Рядом никого не было. Ничто не могло его напугать. Значит, пробудился он от какого-то внутреннего толчка. Как говорят старые люди, когда человек спит, его сердце всегда бодрствует и охраняет его дух. Вдруг Тэрбиш услышал пение.

— О-о, небо!

Что слышат мои уши? Кажется, кто-то поет. Ах да, ведь на ферму приехала концертная бригада. И среди артистов — он. Да, вот так всегда неожиданно и приезжают те, кого долго ждешь. Недаром треснула и издала звон халцедоновая чаша. Тэрбиш достал чашу и, держа ее в ладонях, стал прислушиваться к песне за стенами юрты.

Горный перевал, что на закате,

Неприступен, люди говорят.

Гавалма, красавица соседка,

Тоже неприступна, говорят.

Так и есть: он самый, его голос. Значит, приехал-таки. Видно, самим небом нам суждено было встретиться.

Горный перевал, что на восходе,

Высотою восхищает взгляд.

Гавалма-соседка черноока

И любви достойна, говорят.

Старик Тэрбиш смотрел на свою халцедоновую чашу, слушал песню и тихонько плакал.

Рушится гора — и по песчинкам

Ей в потоке горном вдаль уплыть…

Если друг со мной расстаться хочет,

Чужеземца, что ли, полюбить?

Кто знает, сколько бы еще проплакал старик Тэрбиш, если бы певец не кончил петь. Старик вышел из юрты. Кругом толпился народ. Просторная долина вся была наполнена людским гомоном, фырканьем лошадей, шумом и смехом. Зрители, прибывшие на концерт, кто пешими, кто верхом, понемногу расходились. Слышно было, как кто-то затягивал полюбившуюся песню. Где-то яростно лаяли собаки и ревели разбуженные быки. Старик Тэрбиш долго стоял на пороге своей юрты и прислушивался к ночным звукам.

Вскоре над гребнем южного хребта взошла полная луна. Было полнолуние, и сейчас, поздней осенью, она сияла как-то особенно ярко, точно вся была начищенная. Вся долина была залита серебристым лунным светом. В палатках артистов было тихо и темно.

«В которой же из этих двух палаток ты спокойно спишь? Ты небось и не думал никогда, что есть на свете один такой невзрачный старик, который все время думает о тебе и ждет с тобой встречи? Небось и не гадал, что в такой глуши тебе предстоит неожиданная встреча? Странная, однако, штука, судьба человеческая…» И старик Тэрбиш еще раз глубоко вздохнул.

В маленькой и старой юрте Тэрбиша сидел гость. Хозяин и гость сумерничали и, судя по всему, обоим была приятна эта встреча.

…Она была единственной дочкой богача. Отец ее слыл человеком хитрым и ловким, понимающим что к чему. Он нашел для дочери знающего человека, а с ней и вся семья стала учиться письму и грамоте. Он строго следил за тем, как дочь учится, и не позволял ей лениться. Насколько я помню, среди своих сверстников она лучше остальных владела грамотой. Чем дальше уходят года, чем старее становлюсь, тем выше приходится поднимать седую голову, чтобы вглядеться в даль своими потухшими слезящимися глазами. Я у них тогда пастухом был, с самого детства, сколько помню себя… А когда в наших краях начали создавать объединения, я вступил первым; у нас появилась общая собственность — разношерстное стадо из телок и трехлеток, быков и волов, яловых коров и дойных, общей численностью — двадцать семь голов. Так я и живу при этом стаде уже двадцать седьмой год… Пока я подростком был у ее родителей пастухом, у нас не было никакой возможности встретиться с ней и поговорить по душам. Но годы шли, я мужал. Она была на три года моложе меня, но к той поре стала стройной, как лиственница на теневом склоне горы, высокой светлоликой девушкой. Это было в тридцатые годы.

Когда она стала невестой, от женихов отбою не было. Конечно, на единственную дочь именитого, богатого человека всегда найдутся охотники. Где это видано, чтобы на такую