Мёртвый крик - Арно Штробель

— А ты совсем не мёртвый, — сказала она.

— Нет, — ответил он и поднялся. — Пока нет.

Он вернулся к дому и снова позвонил в квартиру Патриции Келлер. Зуммер домофона; Макс встал у её двери. Когда она открыла и закатила глаза, он сказал:

— Я полицейский. Но меня разыскивают за убийство, которое совершил Александр Нойман. Он похитил мою парализованную сестру. Прошу вас, помогите.

Пока она смотрела на него, Макс почувствовал, как её защитная стена дрогнула.

— Он был здесь. Около года назад. Сказал, что просто хочет поговорить. Я ответила: если немедленно не уберётся, вызову полицию. — Она на мгновение опустила взгляд, потом снова подняла глаза. — Какое-то время ещё стоял у двери, пару раз позвонил. Потом ушёл. Больше я о нём ничего не слышала. Мне жаль. Но помочь вам нечем.

— Он ампутировал моей сестре пальцы на руках и ногах. Клещами. И она до сих пор у него. Если я его не найду, он будет мучить её и дальше.

— Мне… очень жаль. Пожалуйста, уходите.

Макс понял: сейчас он больше ничего не вытянет. И всё же ему показалось, что внутри неё ещё идёт борьба — и исход её не предрешён.

— Можно, я оставлю вам телефон? На случай, если что-нибудь вспомните?

Она медленно кивнула — будто сдаваясь в долгом споре, — обернулась и взяла блокнот и ручку с маленького комода у себя за спиной. Макс продиктовал номер и после короткой заминки добавил имя — Клаус Дебусманн, под которым был записан в гостинице, — а заодно её адрес и телефон.

— На всякий случай. Если не дозвонитесь до меня по мобильному.

Она снова кивнула и положила руку на дверную ручку.

— Пожалуйста… идите.

Дверь медленно скользнула в проём — осторожно, будто хозяйка боялась усугубить и без того тяжёлое положение Макса.

По дороге к трамвайной остановке, перебирая в памяти разговор, он опять ощутил то странное чувство — сродни тому, какое испытываешь, выйдя из дома и заподозрив, что забыл что-то важное. Включённый утюг. Не выключенную конфорку.

Что-то он уловил подсознательно. Что-то существенное. «Может, всплывёт само, если перестать судорожно искать».

Он переключился на мнимую переписку Ноймана с бывшей подругой и понял: вот и ещё одна ложь. Оставалось выяснить только, кто кому морочил голову — Нойман Пальцеру или Пальцер ему, Максу?

Ответ пришёл через десять минут, когда Макс уже сидел в трамвае.

— У меня протокол того процесса, — сообщил Бёмер. — В том числе и показания Пальцера. Похоже, он один тогда и настаивал, что Нойману срочно нужна терапия.

У Макса отлегло от сердца, хотя Пальцера он почти не знал. По крайней мере, Бургхард действительно пытался помочь. «А окажись, что и он лжёт…»

— Ну, слава богу. Я бы удивился, если бы Пальцер мне сказки рассказывал.

— Он указывал, что Нойман крайне неустойчив из-за перенесённых травм. Что в детстве с ним обращались чудовищно и он страдает от этого всю жизнь.

— Хм… об этом я тогда даже не слышал. И эксперт это не учёл?

— Нет. Нойман соглашался на терапию, но сам факт жестокого обращения категорически отрицал. Решили, видимо, что Пальцер просто выгораживает приятеля. — После короткой паузы Бёмер прибавил: — После этого никто не дал себе труда копать глубже. По каким бы то ни было причинам.

Макс, кажется, эти причины знал.

— Мы тогда все были потрясены, что подобное чудовищное преступление совершил коллега. Он нанёс нам колоссальный удар. Образ полиции в обществе и без того был не из лучших. Думаю, мы хотели, чтобы он отправился в тюрьму, а не в клинику. Я в том числе.

— А теперь Верена мертва.

— Хорст… я понимаю, как тебе тяжело, но… так связь не выстраивается. Иначе пришлось бы возложить ответственность и на каждый её последующий шаг — ведь он…

— Да, да, да, — раздражённо перебил Бёмер. — Избавь меня от продолжения. Надеюсь, я тебе помог.

— Помог. Спасибо.

— Что-то ещё?

— Нет.

В трубке остались только длинные гудки.

СМС от Пальцера пришло в половине одиннадцатого. Адрес ресторана и одна строчка: «Буду в двенадцать. Столик на моё имя».

Макс рассудил, что до этого времени лучше показываться на людях как можно меньше.

Сойдя с трамвая, он внимательно осмотрелся, прежде чем направиться к гостинице.

Ему повезло: номер уже убрали — можно было передохнуть до выхода. Он скинул ботинки, лёг на чуть слишком мягкую кровать и закрыл глаза.

Макс ждал, что разум вот-вот снова начнёт подсовывать образы Кирстен — сцены, где ему придётся в подробностях наблюдать, как Нойман истязает её в каком-нибудь тёмном подвале. Но этого не случилось.

Вместо этого вновь поднялось то отчётливое ощущение, что он что-то проглядел. Какая-то крошечная мелочь, уловленная подсознанием и утонувшая в потоке информации, ежесекундно обрушивающемся на него, — и теперь сознание не могло её вычленить. А ведь именно она была важна.

«Единственный шанс — как раз не ломать над этим голову», — знал Макс.

Он перевёл мысли на родителей. Прежде всего — на мать.

«Каково ей сейчас? Тем более что после несчастья с Кирстен она и без того изо дня в день тревожится за дочь. Что она чувствует, когда худшие её опасения не просто сбылись — Кирстен похитили, — а ко всему прочему и сына подозревают в убийстве? Собственные коллеги».

Подхваченный волной внезапной вины, Макс набрал номер родителей и терпеливо ждал; на восьмом гудке трубку сняли.

— Да, слушаю? — Он едва узнал голос матери — таким тонким и слабым тот звучал.

— Привет, мама. Это я, — осторожно проговорил он.

— Макс? — выдохнула она и тут же оживилась. — Есть новости? Ты что-то узнал?

— Нет, ничего нового. Просто хотел узнать, как вы.

— Ничего? До сих пор? — Разочарование прозвучало так явственно, что у Макса навернулись слёзы. — Как мы можем быть? Мы больны от тревоги за Кирстен. И за тебя тоже. Эти обвинения… Что вообще творится в нашем маленьком мире? Я его больше не узнаю.

— У меня то же самое. Кто-то, видимо, задумал расквитаться с нами всерьёз, и пока ему это удаётся. Но цели своей он не достигнет. Я иду по его следу, и коллеги работают над делом в полную силу.

— Да, тратят силы на то, чтобы