Ангельская мельница - Андреас Грубер

вокзала и пересекли Мариахильфер-Гюртель. На противоположной стороне улицы стояла старая венская кофейня «У василиска» — до того нарочито традиционная, что почти казалась декорацией. Хогарт проводил здесь много времени в ту пору, когда еще собирался поступать в киношколу.

В последние годы он заходил сюда лишь тогда, когда хотел спокойно поработать над делом. Щелканье бильярдных шаров, дым трубок и сигар, шарканье официанта по скрипучим деревянным половицам, звон ложечек о кофейные чашки — все это будило его мысль.

Когда Хогарт был еще мальчишкой, отец рассказывал ему, что прежде на месте кофейни стояла пекарня с глубоким колодцем. В том колодце, по преданию, жило ужасно уродливое чудовище с неуклюжими бородавчатыми лапами. Почерневшие от времени гравюры на стенах напоминали о легенде о василиске, в честь которого заведение и получило свое название.

Хогарт и Татьяна сидели в одной из ниш, а за окнами тянулись автомобильные колонны Мариахильфер-штрассе. Хогарт разложил перед собой бумаги из камеры хранения: протоколы, фотографии, записки, медицинские заключения и свернутую в тугой рулончик негативную пленку из фотоаппарата. Чтобы прочесть все эти разрозненные документы, некоторым из которых было уже по двадцать лет, требовалось время.

После бананового сплита для Татьяны и нескольких больших черных мокко для него начала вырисовываться следующая картина.

Рентгеновские снимки за май 1988 года показывали сложный перелом поясничного позвонка. Хогарт не был специалистом в этой области, однако, судя по медицинскому заключению, речь шла о позвоночнике Линды Боман, которой тогда было двадцать три года.

Упав с лестницы в родительском доме, она сломала первый поясничный позвонок. Нервные пути оказались начисто перерезаны. Кроме того, многочисленные костные осколки повредили спинной мозг. Врачи говорили о повреждениях, не поддающихся восстановлению.

Тем не менее тогдашний заведующий нейрохирургией, примарий Абель Островски, во время операции попытался зафиксировать спинной мозг Линды и укрепить позвоночник выше и ниже места перелома пластинами и винтами. Полгода Линда носила гипсовый корсет.

После этого несчастного случая, по рекомендации доктора Фальтля, она должна была регулярно проходить обследования в клинике невролога Харальда Дорнауэра. Рентгеновский снимок пятилетней давности показывал, что винты и пластины по-прежнему оставались у неё в теле.

До этого места Хогарт и сам уже мог кое-как сложить эту историю, но затем они с Татьяной наткнулись на бумаги, от которых у него по спине пробежал холодок. Очевидно, это были копии тех самых дел, которые убийца похитил из архива больницы имени императрицы Елизаветы.

Согласно медицинскому отчету и памятной записке одного из врачей, Линда вовсе не оступилась по неосторожности и не упала с лестницы в родительском доме. Она сорвалась вниз во время ссоры с сестрой. Мадлен напала на нее и несколько раз ранила в бедро колющим предметом. Лишь когда Линда рухнула, она спиной вперед покатилась по ступеням.

То, что до сих пор выглядело как обычный бытовой несчастный случай, теперь оборачивалось покушением на убийство. Пока Островски в 1988 году оперировал позвоночник, Фальтль занимался колотыми ранами. Была задета артерия, но он сумел остановить кровотечение и спасти Линде ногу.

На двух фотографиях было видно, как выглядело ее бедро после операции. Кожу и мышцы стянули множеством швов, которые должны были оставить уродливые рубцы крест-накрест, — следы более чем дюжины глубоких ударов.

Хогарта замутило. Он на миг оторвал взгляд от снимков. Значит, Линда была знакома и с доктором Фальтлем.

Как следовало из документов, примарий Островски был близким другом семьи Боман. Вероятно, именно поэтому дело так и не дошло ни до заявления, ни до полицейского протокола, а родные замяли ссору, выдав ее за бытовой несчастный случай. Но зачем тогда Фальтль сделал себе копии памятной записки, всех фотографий и прочих материалов?

Хогарт развернул негативную пленку и поднес ее к оконному стеклу. Снимки были совершенно недоэкспонированы: кроме светлых пятен, ничего нельзя было разобрать.

— Взгляни-ка.

Татьяна показала Хогарту фотографию окровавленных ножниц. Орудие преступления! Они торчали в бедре Линды по самую рукоятку; Фальтль потом извлек их во время операции. Хогарт невольно подумал об Островски и Дорнауэре, чьи тела были изуродованы ножницами.

— Эта женщина безумна.

Он свернул пленку обратно.

Словно в подтверждение его слов, Татьяна вытащила из бумаг психиатрическое заключение. После нападения на сестру Мадлен несколько месяцев лечилась в городской психиатрической больнице Вены, на Баумгартнер-Хёэ.

Многочисленные протоколы описывали ее душевное состояние как ненормальное: патологическая ревность при интеллекте выше среднего. Она страдала поведенческими расстройствами, маниакально-депрессивным расстройством и обнаруживала суицидальные наклонности.

Еще ее бабушка, тоже маниакально-депрессивная, покончила с собой в психиатрическом центре Штайнхоф, предшественнике Баумгартнер-Хёэ. Строго говоря, одного из этих заключений могло бы хватить даже для признания Мадлен недееспособной.

Хогарт закрыл отчет. Ему стало не по себе от мысли, что он с этой амазонкой, которую так желал, едва не оказался в постели. До сих пор он считал, что обладает здравым житейским смыслом и неплохо разбирается в людях. Но эти документы открывали другую, жуткую сторону Мадлен — ту, которую он не хотел признавать.

— Зачем врачу понадобилось хранить все эти бумаги?

Вопрос Татьяны вернул Хогарта к действительности. Разумеется, должна была быть причина, по которой Фальтль годами держал эти дела запертыми в камере хранения, а ключ спрятал у себя дома так, что его почти невозможно было найти. Речь могла идти только о деньгах.

В папке оставался лишь пожелтевший конверт. Хогарт разорвал его и вынул сберегательную книжку.

— Вот тебе и ответ.

Татьяна присвистнула.

— Пятнадцать тысяч евро, — прошептала она и тут же огляделась по кофейне, но никто не обращал на них внимания. — Открыта на некоего Кевина Байлока.

Имя Кевин вошло в моду чуть больше десяти лет назад. Хогарт вспомнил фотографию, стоявшую у Фальтля в прихожей на комоде: младенец на руках у ослепительно красивой молодой женщины. Возможно, Кевин был внуком врача-пенсионера.

— Мы можем оставить сберкнижку себе? — прошептала Татьяна.

— Ты с ума сошла?

Хогарт забрал у нее книжку и уложил все бумаги обратно в скоросшиватель. Пора звонить Гареку.

Хотя связи между событиями еще не до конца прояснились, речь явно шла о шантаже, а людей не раз убивали из-за денег, обмана или угроз.

Он набрал номер Гарека и попросил полицейского приехать в кофейню «У василиска».

— Черт, — выругался он, положив трубку.

Татьяна вопросительно посмотрела на него.

— Проблемы?

Хогарт звякнул ложечкой в пустой чашке.

— Перестань, меня это нервирует.

Татьяна положила руку ему на предплечье.

— Тогда расскажи, что случилось.

— Айхингер допрашивает Линду Боман в академии, Гомес перерывает врачебный кабинет твоего отца,