Final Kill - С. Т. Эшман

Я сбавила скорость у переезда. Бледный лунный свет зловеще мерцал на серебряных рельсах впереди, будто сама земля тянула нас к какому-то последнему, неизбежному исходу. Резко повернув, я вывела машину прямо на рельсы и развернула носом к стороне, откуда должен был прийти поезд. Заглушила двигатель.

Внезапная тишина ударила, как пощёчина, — оглушительная в своей окончательности. Деревья нависали по бокам. Над нами висела луна — холодная и безразличная.

Я потянулась под рулевую колонку и щёлкнула тумблером. Громкий щелчок прокатился по салону — замки сработали, запирая нас изнутри.

Эта машина была создана, чтобы ловить людей. Замки, пуленепробиваемые стёкла, усиленный каркас — я поставила всё, чтобы никто не выбрался. Даже Новак. Он не мог выйти. Никак.

Мы сидели в темноте, слушая мягкий шелест листвы на ветру, — затишье перед бурей.

Ян взглянул на меня, слегка нахмурившись:

— Не то, чего я ожидал, — пробормотал он и потянулся к ручке двери. Дёрнул — без толку. Ладонь соскользнула, он откинулся на спинку, лицо спокойное, глаза — просчитывающие. — Дверь не откроется, — произнёс он спустя мгновение. — Даже если я вырву у тебя ключи силой? Или снова щёлкну тем переключателем?

Я покачала головой:

— Нет.

— А стёкла… если я ударю локтем, они не треснут, верно?

— Пуленепробиваемые.

Он коротко кивнул на рельсы:

— Сколько ты заплатила машинисту, чтобы он врезался на полной скорости, не тормозя? — в голосе мелькнуло оттенком восхищение.

— Он попросил сто тысяч. Я дала пятьсот. Подумала, вина за убийство потом будет тяжело давить.

Между нами легло странное спокойствие — та неподвижность, что бывает перед грозой.

Мы сидели, не шелохнувшись, и первый далёкий гудок приближающегося поезда прозвучал в ночи. Он был ещё далеко, но с каждой секундой рос. Земля едва ощутимо дрогнула — напоминание о сырой силе, мчащейся к нам.

— Ты говорила, что хочешь показать мне своё истинное «я», — сказал Новак, встречая мой взгляд холодно и не мигая. — Это оно? Ты — настоящая?

В его ледяных голубых глазах читались разочарование и странное облегчение. Возможно, то же, что чувствовала и я, — знание, что всё вот-вот кончится. Что больше не нужно притворяться.

— Да, — ответила я так же холодно, как и ночь вокруг. — Это я. Настоящая. Можешь убить меня сейчас, если захочешь. Я не стану сопротивляться. Поезд сделает то же самое… — я взглянула на часы, — примерно через минуту. Мне всё равно, как именно я умру — так или иначе.

Он долго изучал меня, лицо было непроницаемым:

— Значит, так всё и заканчивается?

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть решения ложится на грудь.

Он тихо, безрадостно усмехнулся:

— Это… всё это — ради него, верно? Ты решила, что он придёт за мной, и потому убиваешь меня первой. Чтобы спасти его от самого себя. И от меня.

Я покачала головой, глядя на серебряные рельсы, блеснувшие в лунном свете, как тропа в никуда. В этом было почти что-то прекрасное — ясность, неизбежность. И тишина, которая последует. Покой — больше не просыпаться, не заставлять себя встречать ещё один день пустой, одинокой жизни.

— Это больше, чем ради него, — тихо сказала я. — Разве ты не видишь? Мы с тобой… можем рассказывать себе что угодно, но в конце дня мы такие же, как они. Как Карл Карр. Патель. Харрис. Грант. Когда ты попытался убить агента Тео Маккорта, ты показал свою тёмную сторону. То, что есть у любого монстра: способность убивать невиновных без раскаяния. Ты и я — монстры, которым нет места в этом мире. И единственный способ остановить монстра — убить его. Я знаю, ты это понимаешь.

Он молчал, и я указала вперёд, на рельсы:

— Я вырезала для тебя анх прямо там. Зеркало. Он был не только затем, чтобы показывать людям их истинную сущность, верно? Ещё и для твоего старшего брата, Антона. Чтобы провести тебя к нему, когда придёт время. Как тропа в загробный мир. Я права?

Губы Новака тронула слабая улыбка — с оттенком восхищения, даже уважения.

— Жаль, что ты не позволила надеть на тебя то ожерелье, — мягко сказал он. — Оно вновь нашло достойную хозяйку, выждав тысячи лет.

Я глубоко вдохнула: вдалеке показались фары поезда. Их лучи резали тьму, как две огромные звезды, с каждой секундой становясь ярче. Низкое урчание двигателя росло, воздух дрожал от его приближения.

— Чтобы ты знала: я не злюсь, — сказал Новак и положил ладонь на мою. — Это логично, учитывая, кем ты всегда была. Для меня. Для этого мира. Для себя… и даже для него. — Его взгляд вцепился в мой — ровный, уверенный. Он чуть подался вперёд, голос стал почти нежным: — Хочешь пойти со мной? — спросил он так, словно уже знал ответ. — Встретиться с моим братом?

Я покачала головой, не отрывая глаз от ослепительных фар поезда, несущегося на нас. Гудок уже разрывал ночь.

— Нет. Никуда не хочу. Я надеюсь, что после этого ничего нет. Ни улыбок. Ни слёз. Ни любви. Ни ненависти. Ни загробной жизни. Ни перерождения. Просто… пустота. — Острая боль сжала грудь, и одиночество всей моей жизни навалилось сразу со всех сторон. — Не уверена, что вынесу ещё одну жизнь, столь же одинокую, как эта.

Поезд был почти рядом; свет слепил, визг металла по металлу был громче всего, что я когда-либо слышала. Сердце колотилось, но в голове было спокойно. Боль в груди стала острее, и я приняла её — его последний дар.

Дар чувствовать.

— Похоже, скоро узнаю, возможен ли наконец покой, — сказала я с горькой улыбкой.

Ещё чуть-чуть. И всё наконец закончится. Мой тёмный огонь погаснет. Чёрная пустота поглотит моё гнилое сердце и душу.

Конец.

Наконец-то.

— Покой, — прошептала я — едва слышно.

— Боюсь, не совсем, — вдруг сказал Ян, и его голос прорезал рёв поезда. — Надеюсь, со временем ты меня простишь.

— Что? — не поняла я, резко глянув на него, когда поезд уже был в секундах от нас.

— Шестьдесят, — тепло улыбнулся он, сжав мою руку напоследок. — Я сказал ему: если он ударит по пассажирской стороне на шестидесяти милях в час, он сможет столкнуть тебя с путей.

Я уставилась на него в шоке. Ослепительные фары и оглушительный гудок заполнили салон, заглушая всё остальное.

Ян произнёс последние слова:

— Кстати, я не Мойша — я Антон. Мой младший брат в последний миг успел столкнуть меня с рельсов, прежде чем поезд разметал его по путям. Никогда не забывай, на что мы способны, когда по-настоящему чего-то хотим — из любви или ненависти. Ничто не сравнится