Заговор братства - Арно Штробель

Она несколько раз встречалась с Куртом Шоллером. Эвелина, сама не зная почему, выбрала для этих встреч дерево за бывшим интернатом — то самое, под которым Фридрих, еще будучи выпускником, сделал ей предложение. Правда, Курт об этом ничего не знал.

Когда Шоллер пытался ее обнять, она каждый раз испуганно отстранялась. Эвелина не могла выносить ничьи прикосновения, кроме прикосновений своего сына.

Через три дня после того, как она сказала, что решила уехать в Данию, Курт задал вопрос, который фрау фон Кайпен ждала и боялась услышать:

— Когда мы едем?

— Не «мы», Курт. Этого никогда не будет. Я поеду с Германом. Во мне осталась только любовь к моему сыну. Все, что было кроме этого, просто ушло.

Шоллер тяжело пережил ее отказ, но тем не менее вызвался помочь во всем. Он сказал, что будет ждать.

А теперь она сама услышала отказ. То, чего Эвелина больше всего боялась, приобрело реальные очертания. Герман остается в Кимберли.

Сын снова погладил ее по щеке и ласково спросил:

— Когда ты едешь?

Она смотрела на своего мальчика не отрываясь.

— Завтра ночью.

Эвелина взяла Германа за руки.

— Пока еще не знаю, как именно, но я обязательно свяжусь с тобой. Будь осторожен и не проговорись отцу. Он убьет меня, если найдет. Ты это знаешь.

— Тогда я… — взорвался мальчик, но Эвелина прервала его:

— Ничего страшного не случится, если ты будешь осторожен. Ты единственное, что удерживает меня в жизни, Герман. Однако я не могу остаться здесь, иначе произойдет еще одно несчастье. Делай то, что считаешь нужным, но помни о том, что есть Бог, хотя твой отец использует его имя и его церковь для своих целей. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я должна тебе кое-что сказать. Братство симонитов с самого начала было основано на жажде власти и терроре, но я много лет не замечала этого. Я была увлечена ложными идеалами. Я знаю, как учили тебя, и мне известно, как это действует на молодого человека. Прошу тебя, обдумывай каждый свой шаг. Помни, что единственная истина в Боге и его слове. Если ты будешь в отчаянии или в чем-либо станешь сомневаться, читай Библию. Читай внимательно, и ты найдешь ответы на все свои вопросы.

Пообещай мне, что всегда будешь думать об этом.

Герман осторожно высвободил руки.

— Ах, мама, ты знаешь, что думают симониты о Боге и о церкви. Я понимаю твою тревогу, но не жди от меня, пожалуйста, невозможного.

Эвелина глубоко вздохнула.

— Герман, твой отец виноват в смерти Франца. Ты считаешь, что он был прав, когда стал воспитывать вас в своей вере?

Смущенный этим вопросом, Герман отрицательно покачал головой.

— Нет, конечно же, нет. Я его чуть было…

На лице Эвелины показалась слабая улыбка, но мальчик не мог в темноте ее увидеть.

— Человек, погубивший твоего брата, — вождь тех, кто научил тебя тому, что ты воспринимаешь как идею.

Они надолго замолчали. Мысли Германа быстро сменяли одна другую.

— Хорошо, мама. Обещаю тебе, что буду читать Библию.

— Вспоминай в это время меня, Герман. Представь, что это я произношу слова, которые ты читаешь. Больше я от тебя ничего не требую.

Он чуть помедлил, а потом тихо повторил:

— Хорошо. Обещаю.

Следующей ночью Герман стоял у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел, как темное пятно, которое было его матерью, исчезло за углом веранды. Он знал, что приблизительно в километре от дома ее ждет машина Шоллера.

Герман повернулся и, не совладав со своими чувствами, заплакал. Через какое-то время он высморкался и вытер щеки. Потом еще раз произнес заветные слова и решил, что сегодня плакал последний раз в жизни.

У него есть долг.

Они стояли на перроне напротив друг друга. Стояли около поезда, на котором Эвелина навсегда уедет из Кимберли. Состав вот-вот должен был отправиться. Почти все уже прошли в вагоны. Рядом с ними стоял мужчина с потрепанным чемоданом. Он курил. Женщина тащила одной рукой кричавшего и упиравшегося ребенка, а в другой держала тяжелую сумку. В нескольких метрах поодаль замер хорошо одетый человек с седыми волосами. Он с любопытством озирался вокруг. Когда Шоллер посмотрел на него, мужчина понимающе улыбнулся и слегка кивнул. Шоллер улыбнулся в ответ и снова взглянул на Эвелину.

— Одно твое слово, — заклинал он. — Одно слово, и я поеду с тобой.

Она не ответила, и адвокат безнадежно добавил:

— Пожалуйста, Эвелина.

Она покачала головой.

— Я не могу, Курт.

Как это часто случалось в последние дни, ее глаза влажно заблестели. Она взяла его руки в свои и сказала:

— Во мне больше нет любви ни к кому, Курт. Осталась только любовь к сыну. После смерти Франца последние чувства, которые у меня еще находились для других людей, умерли. Мне жаль, но ничего не получится.

— Но ведь это был несчастный случай, Эвелина, — ответил Шоллер громче, чем хотел. — Ты, конечно, права, Фридрих не должен был так нагружать Франца. Но он не знал, что мальчик болен, иначе бы, конечно, вел себя по-другому. Я понимаю, что тебе от этого не легче, но это был несчастный случай.

Он освободил руки, нежно взял ее за локти и прошептал еще раз:

— Пожалуйста, Эвелина.

Фрау фон Кайпен заглянула ему в глаза, затем медленно покачала головой и сказала очень твердо:

— Нет, Курт, ты ошибаешься. Это был не несчастный случай. Я нашла один документ. Это медицинское заключение, которое Вернер написал почти два года назад. Доктор Фисслер настоятельно советовал обследовать Франца в больнице, потому что у него были очень сильные подозрения в том, что у мальчика что-то не в порядке с сердцем. Фридрих не показал мне это заключение и не съездил с сыном в больницу. Он знал это, Курт. Знал, что Францу противопоказаны физические нагрузки. Он все знал и все равно делал по-своему.

Лицо Шоллера вытянулось, и он в растерянности прошептал:

— Это невозможно. Не мог он так рисковать собственным ребенком…

Эвелина горько вздохнула.

— Он не любил Франца, потому что мальчик был похож на меня.

Эвелина видела, как лицо Курта мгновенно изменилось, скулы обострились, и черты стали очень суровыми. Больше всего, однако, изменились его глаза. Его живые глаза, которые даже в самых критических ситуациях не теряли блеска оптимизма, внезапно потухли, как будто кто-то выключил освещавшую их изнутри лампу. Он шепнул так тихо, что его едва можно было понять:

— Какой подлец!

А потом еще раз, громче: