Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

С ночной съёмки таких деталей не выжать, но в сельских районах — например, в южной Индиане — кадры с инфракрасных камер в некоторых случаях позволяют отслеживать автомобиль по его тепловой сигнатуре. Используя спутниковое видео, команда Туза нашла ферму, принадлежавшую родителям Эми, к которым она с Джейми приехала в роковую ночь. Они выделили сигнатуру автомобиля, который прибыл незадолго до времени убийств и на высокой скорости уехал спустя несколько минут. Они отслеживали его на запад по трассе штата 62 — до самого Ливенворта, — прежде чем он свернул на грунтовую служебную дорогу лесной службы. Ещё через несколько миль он сошёл с дороги; после этого его тепловая сигнатура фактически была замаскирована пологом крон.

Теперь, ведомый GPS «Линкольна», в который заранее внесли точные долготу и широту того места, где машина Каттера вошла в лес, Безымянный едет по служебной дороге лесной службы — пока бесплотный женский голос его проводника не сообщает, что он прибыл.

С западной стороны грунтовой колеи есть просвет, куда внедорожник можно загнать между деревьями: их ветви выгибаются дугой, образуя над ним тоннель. Он ведёт «Линкольн» вниз по склону настолько далеко, насколько рельеф и подлесок позволяют без труда, — в сумрак, который тут и там пронзают тонкие осколки света, словно солнце раскалывается и осыпается на лесную подстилку яркими, хрупкими кусками.

Он подозревает, что извилистая, мучительная дорога тянется до самой долины внизу. Однако, по словам Туза, пещера недалеко отсюда. Лучше подойти к ней тихо, пешком.

Он достаёт из отсека в центральной консоли боевой нож, берёт с пассажирского сиденья очки ночного видения и выходит из внедорожника. Он снимает пиджак и бросает его в открытую дверь: тот больше не нужен, чтобы скрывать плечевую кобуру, пистолет и подсумок с запасным магазином. Он цепляет ножны к ремню, так что оружие свисает у правого бедра.

Птицы и другие лесные существа на миг умолкли, потревоженные его вторжением на их территорию. В августовскую жару это зелёное царство неподвижно, словно лежит глубоко под водой. Воздух двигается так вяло, что не способен вызвать даже мягкий шорох в кронах, поднимая лишь слабый шепоток — будто враждебные лесные духи строят заговор против него под дугами листьев папоротника.

Он надевает громоздкие очки, но поднимает линзы на лоб. Они ему не понадобятся, пока он не войдёт в пещеру. И даже там они могут не дать той чёткости зрения, которая ему потребуется.

Спускаясь пешком по склону и одновременно уходя по нему в сторону, продираясь через подлесок, он видит, что действительно существует суровый маршрут, по которому он мог бы проехать на машине до самой долины.

Он почти у подножия, когда его сшибает видение. Редкие приступы ясновидения — его последний дар: мгновения из прошлого или то, что ещё только будет; всегда тревожно, но не всегда так полезно, как ему бы хотелось.

Это видение повторяется — единственное из всех, что когда-либо возвращалось, — и он переживает его в третий раз: сбивчивый, стремительный монтаж образов, возможно последовательных, а возможно и нет, — и в конце ужас, который всякий раз оставляет его потрясённым. На эти секунды лес исчезает: его захлёстывают быстро меняющиеся образы ярких цветов.

Девчушка с ямочками на щеках, с хвостиком, держит мягкого плюшевого кролика с висящими ушами (запах перечной мяты); бледный ранний свет, большая голубая цапля — высотой в четыре фута — бродит по мелководью, длинная шея вытягивается, когда она выискивает малька или лягушку, и один жёлтый глаз с крупным чёрным зрачком смотрит на него с предвестием беды (а от неё — быстрое, гортанное «кок-кок-кок»); молодая светловолосая официантка в белой форме с голубой окантовкой улыбается, ставя перед ним на стол меню (аромат кофе); мрачный бородач бросает на него взгляд — взгляд ядовитый, зелёные глаза, как дистиллированный яд; какая-то каменная или бетонная башня, высокая, арочная, видимая сквозь забрызганное дождём лобовое стекло, дворники ходят туда-сюда (туп-туп, туп-туп); рой машин — грузовики и легковушки — скользят и сталкиваются на мокром от дождя чёрном асфальте, скользят-сталкиваются-крутятся (истошные гудки); плюшевый кролик с висящими ушами лежит под дождём, всё ещё зажатый в отрубленной детской руке (крик).

Когда приступ ясновидения проходит, Безымянный привалился к стволу дерева, залитый потом, слишком холодным для такого тёплого дня. Его бьёт сильная дрожь.

Как и в два предыдущих раза, его придавливает чувство ответственности, смешанное с ощущением собственной несостоятельности. Если увиденное — событие, случившееся давным-давно, то, возможно, он каким-то образом в нём виноват. Если же это ужас, которому ещё предстоит случиться, ему, может быть, дадут шанс предотвратить его — хотя бедствие кажется слишком большим, чтобы один человек мог его отвратить, даже человек с его дарами.

Осколки расколотого солнца больше не падают сквозь прорехи в кронах. Облака, которые прежде подкрадывались с запада, подкрались окончательно. Если голубое небо ещё не сдалось полностью, оно далеко на востоке и отступает к Кентукки.

Демон по имени Каттер ждёт в тёмном, бесплодном аду, удерживая при себе юную, невинную душу, на которую у ада нет никакого законного права.

Безымянный спускается по склону, среди деревьев, выбирая прямой путь к долине, но не раз пересекает змеистый маршрут, по которому мог пройти Range Rover Каттера. Он находит места, где подлесок словно примят чем-то очень тяжёлым.

Где-то вдалеке раскаты грома поднимают ветерок. Гикори и хемлок вздрагивают. Ветер крепнет. Цветущий кизил — местами белый, местами розовый — осыпает лепестки, которые, точно феи, бегущие от тёмных духов, исчезают на востоке, в лесных тенях.

3

Джейми сидит на сложенном спальном мешке, прислушиваясь к тихому шипению.

Фонарь Coleman шипит, пока горит газ. Звук скользит кругами, кругами, кругами по гладким каменным стенам, словно где-то здесь должны свиваться змеи.

Вокруг сталактиты и сталагмиты — как верхние и нижние зубы, как клыки; будто он и Чилтон живут во рту у кого-то спящего. Может, у дракона.

Свет чуть пульсирует. Тени верхних и нижних ’титов и ’митов дрожат на фоне меньшей тьмы — словно это вовсе не тени, а существа, которые живут здесь, далеко под солнцем и звёздами.

Джейми не боится теней. Он не боится выдуманных змей. Он боится отчима.

Джейми шесть — до семи ещё даже не на половине пути, — но он уже не малыш. Он покончил с плачем. Больше никаких слёз.

Он плакал каждый день первую неделю, не так уж часто — вторую, а теперь — совсем нет. Ему грустно, но он