Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

на искаженную карту Мэла Германа – машинку, покойничка, сотни других, вероятно, насильственных сцен – и думали об убийце, который тоже мог попасть на эту карту, выпотрошенный и умирающий в одиночестве.

– Поделом, – рыкнул наконец Реджи, чем немного напугал Джеймса.

Многие впитывают зло, многие юлят и сами уродуются, надкусив порока

Вилли не отпускали на улицу. С тех пор как он потерял молоко, масло и яйца, а потом пришел с фермы Тома на два часа позже обещанного, ему разрешалось говорить с друзьями только через запертую дверь с москитной сеткой и мямлить, мол, родители хотят проводить с ним больше времени. Джеймсу в это не верилось: он видел, что миссис Ван Аллен хлопочет по хозяйству как обычно, а мистер Ван Аллен в той же мятой пижаме созерцает, видимо, ту же препарированную газету. Джеймс понимал истинную причину: Ван Аллены больше не доверяли мальчикам, ни одному – ни Джеймсу, ни Реджи, ни даже самому Вилли.

Но Вилли было двенадцать, он не мог сидеть дома вечно, и это понимали все. Поэтому его прогулки планировались заранее, на неделю вперед и только после серьезных многоступенчатых переговоров между родителями. Подходя к дому Ван Алленов и стучась к ним в дверь, Джеймс теперь испытывал какое-то новое чувство, мерзкое и угнетающее.

– Заходи и дверь закрой! – пропела из дома миссис Ван Аллен.

Да, был такой пунктик. В этом доме дверь отпертой не держали. Джеймс аккуратно толкнул ее и зашел внутрь. У него вдруг возникло ощущение, что за спиной маячит мистер Ван Аллен. Джеймс резко обернулся, ожидая увидеть налитые кровью глаза, дряблую кожу и губы, на которых пузырится пена, но там никого не было. Только настенная полка с ключами и фетровой шляпой.

– Ты не запер дверь.

Да, это был голос мистера Ван Аллена, но он доносился с безопасного расстояния, от кухонного стола, где он всегда и сидел. Джеймс отметил, что хозяин дома, похоже, наизусть знает звуки замка и по тишине сразу определил, что дверь не заперта. Джеймс кинулся назад и дрожащими, непослушными пальцами совладал наконец с замком.

– Сюда! – позвал его Вилли.

Благодарный за избавление от общества мистера Ван Аллена, Джеймс поспешил в гостиную. Он забежал за угол, но остановился при виде куска плоти.

Вилли сидел без рубашки, с культей на виду. Она была поразительно бледной, даже бледнее остальной груди и предплечий, а кончик – розовым. Окружавшая его кожа корчилась, будто хирург завязал рану на манер пакета с хлебом.

Одной рукой миссис Ван Аллен обнимала Вилли, а другой – держала тряпочку и игриво тыкала ею дергающуюся культю. На миг это зрелище поглотило Джеймса: смех, нежные прикосновения матери, связь, которую Джеймс со своими родителями утратил уже много лет назад. Но тоска прошла. В бесформенном комке плоти на месте руки не было ничего смешного. Почему они смеются? Однажды Вилли вырастет и станет мистером Вильямом Ван Алленом, и у него по-прежнему не будет левой руки. Смотреть на то, как мать Вилли закалывает ему рукав, – это было все равно как наблюдать за младенцем, на которого надевают подгузник. Джеймс оскорбился: а может, Реджи был прав? Они не могли потратить остаток лета на игру в нянек, и если судьба распорядилась так…

Реджи всю жизнь тыкал пальцами в шрамы – на лицах у карнавальщиков, на руках у рыбаков – и, похоже, тосковал, что у него нет своих. Это же признак мужественности! Но Джеймс видел у мамы на губе отметину и знал, что иногда это – не более чем отказ организма регенерировать. Помнил он и еще один странный случай: много лет назад «просто Кей» приподняла блузку и приспустила юбку, демонстрируя тонкий белый шрам, как-то связанный с рождением Реджи. Сын немедленно потребовал, чтобы она прикрылась, и, похоже, хотел разорвать эту старую рану, чтобы мать разошлась надвое. Правда, погоды это бы не сделало – у мисс Филдер и так было множество шрамов: ожоги от сигарет, запущенные дырки для серег, белый полукруг на виске, где неумелый доктор зашивал порез. Имея столько шрамов, мать Реджи была круче всей троицы вместе взятой. Джеймс испытывал от этого неловкость, и, когда она еще раз предложила показать им шрам на животе, он сказал «нет» вместе с Реджи.

Глядя, как миссис Ван Аллен колдует с рукавом Вилли, и слыша гул вентилятора, крутящегося в считаных сантиметрах от лица мистера Ван Аллена, Джеймс понял, что и сами Ван Аллены теперь как шрам и живут в такой глубокой ране, что ее не видно.

Эта мысль напугала его. Если за жизнь человек копит шрамы, которые рассказывают о нем лучше любого дурацкого альбома, Вилли стоит притормозить. Для своего возраста он уже переборщил, в его альбоме мало места.

Джеймс впал в смятение и хотел уйти. Но всего лишь отвернулся и уставился на первое, что увидел: пустой аквариум. И тут же поморщился от кислого запаха нечистот, покрывавших стенки.

– Я практиковался, – сказал Вилли, – хочешь послушать?

– Конечно. – Джеймс уже жалел, что мистер Ван Аллен не заставил его ждать на улице. – Жги.

Вилли скрутил лицо в узел, который напоминал кончик его культи, и завизжал: «Тре-е-е-е-е-етий стра-а-айк![6] Ты-ы-ы вы-ы-ыбыл!»

Следовало отдать Вилли должное: вместо того чтобы горевать, как сделал бы на его месте сам Джеймс, он с энтузиазмом взялся за новую и пожизненную роль судьи. Всю дорогу до мусорбольного поля Вилли выкрикивал всякую судейскую фигню вроде «Четве-е-е-е-ертый мяч!» и «Не-е-е наруша-а-а-ать!».

Реджи, который тоже присоединился к ним, переглянулся с Джеймсом поверх головы Вилли. Джеймс без слов уловил его посыл: он мирится с новым амплуа Вилли с трудом.

Придя на поле, они увидели там еще пятерых мальчишек. Они разбились на команды и приступили к игре. Не успел пройти первый иннинг[7], а у них уже пропотели футболки. Они высунули языки, как собаки, и стучали обветренными кулаками о потрескавшуюся кожу стареньких перчаток. В перерывах между ударами полевые игроки кричали, чтобы сбить бьющего с ритма. Но когда бьющий делал замах, было так тихо, что можно было различить стрекот сверчков в траве на внешнем поле.

Все согласились, что судья не помешает. К сожалению, Вилли судил неумело и несправедливо. Какой бы хорошей Джеймсу или Реджи ни казалась подача, Вилли отказывался объявлять страйк. Чтобы это компенсировать, Джеймс и Реджи пытались отбивать каждую ужасную подачу, которую делали им.

Мэл Герман явился к началу второго иннинга. Он был в той же огромной черной футболке, но сделал испепеляющему