Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Это анкилостома, — говорит их мучитель. — А это… — он делает паузу для эффекта, экран на мгновение пустеет, — …червь-штопор.

Второй червь похож на первого, но зубов у него на два больше. И ещё — ряд более мелких, более острых выступов, словно шипов, спиралью опоясывает всю длину его мерзкого, скрученного тела, будто созданного для яростного извивания.

— Личинки червя-штопора проникают в кожу тем же способом и путешествуют по венам, — говорит крупный мужчина, — но эти маленькие дьяволы честолюбивы и не удовлетворяются тем, чтобы жить лишь в нижней среде вроде кишечника. Они находят путь в артерии и в большинство ваших органов. Они прикрепляются и вырастают в червей — и вот тут становится особенно интересно.

Экран показывает обмякшего мужчину, привязанного к креслу — примерно такому же, как те, к которым сейчас притянуты Риз и Эйнсли. На нём мягкая серая форма, возможно тюремная. Когда появляется звук, слышны его стоны и бормотание слов, которые не складываются ни во что связное. Похоже, он в бреду и испытывает сильные мучения.

— Анкилостомы — паразиты, которые уважают хозяина, — а червь-штопор радикален и стремится только к разрушению. Он откладывает яиц в двенадцать раз больше, чем анкилостома. Когда яйца вылупляются через несколько дней, новая буря личинок проносится по венам и артериям, прикрепляясь ко всему — от мозга до почек, — и этот жизненный цикл повторяется снова и снова, пока…

Фильм переходит в режим таймлапса. Пленника в сером зафиксировали так, чтобы голова не опускалась. Первой шевелящейся ордой наполняются его молочно-белые глаза — и после того как она выплёскивается из глазниц, она начинает хлестать и из других отверстий в голове — и, вероятно, ещё откуда-то. Жалкое хриплое завывание и давящиеся звуки не кажутся человеческими.

Когда таймлапс снова начинается с начала, появляется третий мужчина с другой тележкой и ставит её перед Эйнсли Шепард. На белой ткани разложены фольгированные пакетики с антисептическими салфетками, жгуты из резиновой трубки, два гиподермических шприца и две большие ампулы мутноватой жидкости.

— Ты можешь согласиться на долгий допрос под полиграфом — два-три дня, — или получить инъекцию живых личинок червя-штопора прямо в крупную вену.

Эйнсли содрогается так сильно, что у неё щёлкают зубы. Если она и пытается снова собрать богатую вереницу ругательств, как прежде, слова ей отказывают.

Хозяин червей поднимает лавальер, который раньше бросил на пол. Минуту или около того он молча смотрит на трискелион. Потом подносит его к лицу Эйнсли Шепард и спрашивает:

— Что это?

Она колеблется, но достаточно дерзка, чтобы ответить:

— Украшение.

— Что значит для тебя этот символ?

— Он красивый. Я люблю красивые вещи.

— Как ты его называешь?

— Медальон Славы. А вы как его называете?

— Из «Сияющей дороги», — говорит он.

— Да. Видеоигра. Обожаю эту игру. Подозреваю, для вас она слишком сложна интеллектуально.

Риз восхищается презрением, сочащимся из её ответов, но бравада не скрывает дрожь, которую она не в силах контролировать.

— «Сияющая дорога» — тонкий инструмент индоктринации, — вероятно, один из многих, которые ты и твои друзья внедрили в культуру.

— Это видеоигра, мудак.

— Она может быть и игрой, и индоктринацией — тихо подготавливая почву. Для революционера всё — оружие: игры, искусство, песни, слова.

Она косится туда, где сидел Бекман.

— Это вы стреляете в невиновных.

Положив лавальер на тележку рядом со шприцами, он говорит:

— А ты — трусиха, какая ты есть, — подталкиваешь других делать это за тебя.

На Эйнсли прекрасная блузка, дорогая шёлковая вещь — вероятно, за шесть-семь сотен долларов, а то и за тысячу; примерно такое могла бы носить мать Риза. Хозяин червей — неотёсанная скотина — хватает её за правый рукав и, ни секунды не заботясь о качестве ткани, дёргает раз, другой — и вырывает рукав из плечевого шва. Рука обнажается; стяжка на ней развернута нижней стороной вверх, чтобы дать доступ к вене в локтевом сгибе.

— Не посмеете, — говорит она, но уверенности в её голосе нет.

Он берёт один из шприцов, прокалывает крышку ампулы и набирает жидкость в цилиндр.

На экране компьютра таймлапс продолжает снова и снова прокручиваться, и орда раз за разом вырывается из умирающего пленника.

Крупный мужчина кладёт заряженный шприц на белую ткань и берёт жгут. Он затягивает резиновую трубку на бицепсе Эйнсли. Одним пальцем он прощупывает вену, пока не решает, что она достаточно выпирает.

По опыту Риза Спиндрифта — и на его вкус — бывают ситуации, когда женская красота удваивается, когда её держит страх. Хотя ему самому дурно от ужаса наполовину, он всё равно способен оценить, как страх Эйнсли многократно усиливает действие её чар. Он способен на это во многом потому, что укротил собственный страх, решив согласиться на допрос и выложить всё, что эти люди хотят узнать. Да, он наживёт врагов среди тех, кто планирует «Единственное решение», — зато завоюет дружбу этого человека и его сообщников, и их круг станет для него новым убежищем. Он уверен, что имя Спиндрифт, его интеллект и готовность служить большим идеям, которые средним людям не постичь, обеспечат ему место в высшей касте любой системы, которую эти люди намерены навязать стране. Чем больше всё меняется, тем больше остаётся прежним, как говорят французы; а если это не французы — значит, немцы.

Этот молчаливый человек со шприцами и ампулами — эффективный следователь. Это хитро, как он действует: не кричит на неё и не повторяет угрозу, а просто выполняет её. Он вскрывает фольгированный пакетик, достаёт антисептическую салфетку и протирает место будущей инъекции. Этот тип очень хладнокровен, а хладнокровие — одна из тех черт, которые Риз высоко ценит.

Когда мужчина поднимает заряженный шприц и подводит кончик иглы к вене, Эйнсли говорит голосом, из которого исчезло презрение и который теперь дрожит от ужаса:

— Ладно… всё хорошо.

Делая вид, будто не понимает, следователь удерживает большой палец на поршне, смотрит ей в глаза и спрашивает:

— Всё хорошо? Ты этого хочешь?

Чтобы с точностью определить, какую долю в её выражении лица занимают ненависть и страх, потребовалась бы комиссия психологов. Но в голосе слышен только второй, когда она говорит:

— Я буду говорить. Что угодно. Всё, что хотите знать. Всё.

Их мучитель молчит.

Он не откладывает шприц. Он продолжает смотреть ей в глаза, пока наконец она не шепчет:

— Пожалуйста.