Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Он презрительно указал на Кёрнера.

— Упрямство у вас, видно, семейное. Ваш отец был такой же непокорный, как и вы. Он отчаянно сопротивлялся. Не хотел, чтобы его маленький сын тоже стал частью космической истины, ребёнком Чёрной Козы с Тысячью Отпрысками, как мы её называем. Ваша мать, напротив, была настоящей местной. Смиренной. Глубоко укоренённой в истории нашей деревни. Не то что ваш отец. Дошло до драки. Что нам оставалось? Ваш родительский дом подожгли, и он сгорел дотла — как больше ста лет назад сгорела наша церковь. Всё случилось незадолго до вашего четырнадцатого дня рождения. Верно?

Вайсман сжал большой и указательный пальцы.

— Вот настолько мало вам не хватило до вживления. Вы хоть раз об этом думали?

— Это вы тогда устроили пожар! — ошеломлённо прошептал Кёрнер.

Когда смысл сказанного дошёл до него до конца, голос почти исчез.

— Вы убили моих родителей.

Но Вайсман услышал.

— Наконец-то поняли. Вам следовало остаться у сестры вашего отца в Вене и больше никогда не возвращаться сюда. Но нет, вам непременно понадобилось копаться в нашем прошлом. Ваша мать — царствие ей небесное — никогда не должна была связываться с этим венцем. Понимаете? Мы в деревне должны оставаться среди своих.

Вайсман хрипло дышал. Он приблизился так, что Кёрнер увидел прямо перед собой его лихорадочно блестящие глаза.

— Но время от времени нужна свежая кровь. В нашу деревню пробралась наследственная болезнь, повреждение ДНК, несовместимое с сывороткой.

— Вы говорите о раке костного мозга, — сказал Кёрнер. — Из-за инцеста риск наследования повышается. Как у детей Крайников.

Вайсман вскочил со стула и зашагал по кухне.

— Метастазы в спинном мозге — яд для порождения! Мы впервые заметили это в девяносто девятом. Потом ещё раз, два года спустя. Что-то пошло не так. Детей буквально разорвало у нас на глазах.

Он резко развёл руки в стороны. Голос сорвался.

— Первые два несчастных случая нам удалось замять. Больше это не должно было повториться. Вживление младшей дочери Крайников провели на рассвете в баре, в присутствии нескольких жителей деревни. Мы сказали малой, что в день рождения ей не нужно идти в школу, и после завтрака отвели её прямо на дискотеку, где остальные уже ждали. Мартин Гойссер знал, что Сабина получит семя. Как-то этот сопляк догадался, что у неё всё пойдёт так же плохо, как у брата и сестры. Мы не знаем, как этот маменькин сынок докопался. А теперь скажите наконец: как вы вышли на нашу тайну?

Вайсман размахнулся и ударил Кёрнера по лицу.

Голова Кёрнера мотнулась в сторону так резко, что хрустнули шейные позвонки. И всё же он успел мельком увидеть кухонный стол. Дневник в кожаном переплёте всё ещё лежал там. Наверняка бургомистр принял его за поваренную книгу или справочник по домоводству.

Продолжая говорить, Вайсман кружил вокруг него.

— Этот молокосос позвонил в газету, натравил на нас репортёршу, и в мгновение ока деревенская площадь кишела полицейскими.

Во рту у Кёрнера собралась кровь. Он бессильно сплюнул, и с подбородка потянулись красные нити. В этот миг из гостиной донёсся жалобный звук.

Сабриски? Неужели деревенский врач и правда вколол ей двенадцать миллиграммов валиума?

— Зачем вы проводите свои больные опыты над четырнадцатилетними?

— Не только над четырнадцатилетними. С четырнадцати каждый становится частью истины, — поправил Вайсман. — В пубертате меняется гормональный фон. Гипофиз управляет работой половых желёз: тестостерон у мальчиков, прогестерон у девочек. Никаких опытов, Кёрнер. Это эволюция. Существо буквально пристрастилось к этому. Маленькую Крайник мы даже не успели пристегнуть к раме: хватательное щупальце дико метнулось вперёд и вонзилось ей в тело.

О чём говорит Вайсман?

Кёрнер снова услышал вздох из соседней комнаты, но не позволил себе отвлечься. Он смотрел только на Вайсмана.

— Какое существо? Откуда оно взялось? Что оно делает?

Услышав собственные слова, он будто снова оказался в дневниковых записях 1864 года.

— Не притворяйтесь, вы знаете! — рявкнул Вайсман. — Как вы догадались? Сколько уже знают власти?

Кёрнер только смотрел на него.

— Как хотите.

Вайсман решительно кивнул.

— Сейчас вы переживёте то, чего избежали почти тридцать лет назад. Может, это развяжет вам язык.

Он распахнул дверь-гармошку.

— Вольфганг! Пора!

— Вольфганг Хек?

Бургомистр обернулся.

— Вас это удивляет?

Кёрнер сглотнул тяжёлый ком.

— Вольфганг! — крикнул он. — Не делай этого. Иди сюда, развяжи меня! Мы с тобой можем покончить с этим как следует!

Он умолк, когда в дверном проёме появился Вольфганг Хек: рыжая борода всклокочена ещё сильнее обычного, рукава пропотевшей пожарной формы закатаны до локтей. Бывший школьный друг посмотрел на него печально.

— Алекс, мне жаль. Тебе надо было послушать Герера и уехать отсюда. Теперь поздно.

— Вольфганг! Ничего не поздно. Мне нужно только твоё показание. Земельное командование жандармерии гарантирует тебе освобождение от наказания, я могу…

Хек с сожалением покачал головой.

— Алекс, ты ничего не понимаешь. Когда мы закончим с твоей коллегой, ты умрёшь.

Он отвернулся и пошёл в гостиную. Вайсман молча последовал за ним, ещё раз проверив нейлоновую леску на запястьях Кёрнера.

Кёрнер рванулся в путах, но тут же стиснул зубы: нейлон резанул плоть. По запястью потекла тёплая кровь.

Из соседней комнаты донёсся скрежет передвигаемых стульев. В зеркале прихожей Кёрнер видел, как в тусклом свете фонарика по гостиной снуют три фигуры: Фридль, Хек и Вайсман. На стене — безошибочно узнаваемая тень ещё одного человека: Вебера, в халате, с сутулой спиной.

Кёрнеру показалось, что он слышит глухой голос Вайсмана и шёпот врача. Мужчины стащили с дивана обмякшую фигуру. Голова женщины свесилась вперёд, волосы упали на лицо. Вайсман схватил её за волосы и запрокинул голову. С тихим стоном Сабриски позволила делать с собой всё что угодно. Во рту у неё был кляп.

Кёрнер прищурился, пока не различил железную конструкцию высотой по пояс; её тень ложилась на стену, как сеть. Она напоминала каркас в баре «Газлайт» — с той разницей, что этот можно было разбирать. Деревенские, должно быть, собрали его в квартире, пока он был без сознания.

Пока Вайсман прижимал судебного медика к сиденью, Вебер затягивал ремни на её запястьях.

Боже, нет.

В ближайшие минуты Кёрнер должен был увидеть то же самое, что репортёрша наблюдала через окно бара «Газлайт». Теперь он понял, почему она впала в истерику. Репортёрша увидела горстку убийц, а