Ковчег Иуды - Андреас Грубер

происходит у входа. Ничто не шевелилось. Никто из мужчин не пошёл за ним в штольню. Наверняка они отправились за подмогой, за фонарями и оружием. На этот раз торопиться они не станут. На этот раз будут действовать обдуманно.

Понемногу дыхание и пульс Кёрнера выровнялись. Пот на лбу высох, и холод медленно пополз в кости. Озябшими пальцами он достал из кармана брюк ручной фонарь, найденный в квартире Марии. Слабый луч лёг на штольню перед ним — и уже через три с небольшим метра его проглотила темнота.

В проходе шириной всего полтора метра валялись вёдра, лопаты, доски и ящики. На потолочных балках висели ржавые лампы с выбитыми стёклами; керосина в них давно уже не было.

Куда ему теперь? Назад, к машине, где лежит дневник алтарника? Попытаться хотя бы достать домкрат — взять его как оружие — и рискнуть попасть прямо в руки людям Вайсмана? Трижды ему удавалось уйти буквально на волосок. На четвёртый побег сил уже не хватит.

Кёрнер тяжело двинулся дальше, отвернулся от выхода и пошёл в глубь штольни. Ход без единого ответвления вёл прямо в гору. Он протиснулся мимо нескольких рудничных вагонеток: они стояли не на рельсах, а, словно списанные музейные экспонаты, были прислонены к стене.

Здесь время застыло — будто закрытие рудника разом остановило все часы. И его бывшая жена тоже теперь принадлежала прошлому. Какие странные связи всплывают в голове! Всё происходящее казалось до невозможности нереальным. Он действительно забил Марию газовой плиткой. Действительно сделал свою дочь сиротой.

А если ему особенно не повезло, то на кладбище он, возможно, убил ещё и второго человека — когда дёрнул Германа Гойссера за ноги, и тот ударился спиной о каменное обрамление могилы. Кто поверит в самооборону? Найдётся слишком много свидетелей, которые оспорят его версию и назовут его убийцей. Наверняка хватит и деревенских, готовых подтвердить, что бывшую жену он убил намеренно.

Снова и снова перед ним вставала та сцена: Мария бросается на него с хлебным ножом, а он хватает газовую плитку. Почему она не помогла ему? Всё могло сложиться иначе. Воспоминание было таким живым, что он даже чувствовал запах свечного воска на кухне и сырого минерального удобрения, которое крестьяне поспешно перетаскивали с поддонов под крышу.

Мысли Кёрнера срывались, сталкивались, налетали одна на другую. Спотыкаясь по штольне, он не мог удержать в голове ни одной ясной. За весь день он ничего не ел; его мучила жажда, он продрог до костей, а теперь ещё и в висках начинала стучать тяжёлая, молотящая боль.

И всё же подсознание пыталось подсказать ему что-то. Что-то важное…

Внезапно он замер посреди штольни. Луч фонаря упёрся в деревянный ящик. Кёрнер уставился на чёрный череп, выжженный на досках, словно предупреждение.

Что всё это значит? Где-то рядом была мысль, от которой зависело слишком многое.

Вонь перед домом Марии!

При соприкосновении с водой химикаты из минерального удобрения породили едкое аммиачное облако, и этот запах напомнил ему серный смрад на месте убийства Сабины Крайник.

Серный смрад. Химия. Химическая цепная реакция.

Из памяти всплыла фраза, прочитанная в «Грайнерском деревенском вестнике», в статье о двадцатипятилетней годовщине рудничной катастрофы: Построенные из гофрированного железа мастерские и конторские здания, словно памятник, противостоят непогоде.

Он заставил себя сосредоточиться.

Даже динамит, предназначенный для так и не произведённого третьего взрыва, по сей день скрыт в складе рядом со стволом «Божье благословение».

Динамит старше шестидесяти лет.

Неужели он всё это время хранился здесь, в этой штольне, со дня самой катастрофы?

Он посмотрел на ящик у своих ног.

Химическая цепная реакция.

И вдруг перед ним возник безумный план. Чем дольше Кёрнер думал о нём, тем яснее проступали очертания. Его дочь была в руках сумасшедших убийц. Они одного за другим уничтожили членов его следственной группы. Его самого загнали в гору, как подранка. Завтра он нанесёт ответный удар. Завтра заставит их заплатить за всё, что они десятилетиями творили с людьми в этом месте.

На крюке у настенной полки Кёрнер нашёл шахтёрскую каску, под ней — ветхий матерчатый плащ. Он надел пропахшую углём и плесенью одежду и опустился на землю рядом с деревянным ящиком. Сейчас ему хотелось только одного: спать. Голова его склонилась к стене.

Прежде чем глаза закрылись, взгляд ещё раз скользнул вслед за лучом фонаря, освещавшим пространство за ящиком. Глубже в штольне стояли лопаты, керосиновые лампы, вентиляторы и нечто похожее на допотопный генератор. За всем этим по полу расползались толстые корни.

Кёрнер прищурился, пытаясь рассмотреть их получше. Сплетение корней слабо проступало из темноты. Сучковатые отростки наползали друг на друга, карабкались по стене к потолку и там сходились в спутанное, уродливое образование из узлов, наростов и корневищ.

Зрелище было невыносимым. Едва уловимый серный смрад, внезапно разлившийся вокруг, выворачивал желудок. Адская боль грохотала у Кёрнера в висках. Его замутило.

В памяти вспыхнули змеи, высовывавшие языки из кладки в квартире Марии. Он снова увидел то образование, которое выползло из стены гостиной и, как паразит, проникло в тело Сабриски. Обрывки дневника алтарника закружились в голове.

Краем глаза я увидел, как что-то поспешно метнулось по полу назад…

Неужели он уже так же расстроен, как тот молодой ризничий? Кёрнер попытался прогнать это воспоминание, но оно возвращалось, упрямое и липкое.

В сумерках я различил движение — смутное, волнообразное, будто само пространство передо мной корчилось. Мне было трудно смотреть на эту фигуру, потому что она непрерывно меняла форму.

Прошлое и настоящее сливались в его мыслях в одно, и он уже не мог отделить одно от другого.

Я видел конечности, чудовищно вытягивавшиеся; видел, как живые корни меняют очертания, искажаются, выстреливают из темноты и тут же молниеносно втягиваются назад.

Чтобы понять, как всё связано и с каким существом он здесь столкнулся, ему во что бы то ни стало нужно было прочесть начало дневниковой записи. События всего января всё ещё оставались для него белым пятном. Сейчас пробираться назад к машине было слишком опасно. Когда он выспится, он дочитает недостающий фрагмент дневника.

В тот самый миг, когда Кёрнер погасил фонарь, подбородок его упал на грудь. Он дышал глубоко и ровно, проваливаясь в спутанные сны, а во тьме штольни что-то шевельнулось. Веки Кёрнера дрогнули, тело свело судорогой, и ему почудилось, будто он навзничь падает в глубокую пропасть.

Он не заметил, как отдельные корни с треском поднялись из уродливого сплетения и поползли по полу. Образование меняло форму. Из мрака к Кёрнеру потянулись