Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

их всех! – думал Лютый, в одиночестве сидя в темной горнице своего терема. – Я уже забыл, когда нормально суженую свою любил. Каждую ночь вроде вместе, а вроде и стена между нами. Да и кому я теперь, слепой, нужен? Может, и прав Ратмир: надо подавить недовольство силой. Глядишь, и оборотня выдадут, и другие проблемы сами собой решатся. Зачем разбираться, искать? Люди сами все сделают, если надавить как следует. А впрочем, теперь очевидно, что в демонах прежнего мира дело. Вот пусть отец Александр и явит свою силу, покажет всем, чего стоит новая вера супротив старой. Даже интересно будет посмотреть».

В комнату тихо зашла Глаша, дворовая девка. Легкими шагами прошелестела она в темной комнате, заговорила на ходу, чтобы ненароком не напугать слепого:

– Изяслав Всеволодович, милостивый государь, меня Ефросинья ключница послала спросить, не нужно ли тебе чего.

– Это ты, Глаша? – медленно оборачиваясь к ней, спросил Лютый.

Вырванный из потока малоприятных мыслей, он почувствовал тепло подошедшей почти вплотную девушки и вроде как в угоду слепоте протянул к ней руку. Запутался в складках юбки чуть выше бедра. Слегка ущипнул, отчего Глаша игриво взвизгнула.

– Ой, Изяслав Всеволодович, может, желаешь, чтобы я принесла тебе чего-то?!

Лютый скользил рукой по девичьей упругой ноге, бедру, ухватился за задницу. Вспыхнула ежеминутная прихоть, навеянная одиночеством, расцвело желание. Он сделал еще несколько движений, притягивая ее к себе, на ощупь любуясь ее молодым совершенством.

«Хочу! – подумал он. – Моя Любава совсем обо мне забыла».

Уже собирался обнять размякшую от страха и волнения Глашу, как промелькнула совсем другая мысль: «Теперь нельзя, ты крещеный и обет давал. Нельзя, вслух клялся перед людьми и новым Богом не блудить более. Нельзя!»

И он отпустил девушку, хаотичными движениями оправляя на ней одежду. Сказал ей:

– Спасибо, Глашенька, иди скажи Ефросинье: ничего пока не надо.

– Милостивый государь, может, обидела я тебя чем или не люба оказалась, не угодила?.. – пролепетала Глаша, испугавшись перемены в поведении воеводы.

– Нет, нет, ты всем хороша, нельзя просто крещеному человеку блудить, я забываю иногда об этом, не в тебе дело, – прямо объяснил Лютый. – Иди, ты хороша во всем.

Тихонечко шелестя платьем, Глаша выбежала из комнаты в смешанных чувствах, а Лютый пожалел, что не попросил воды, – в горле стало сухо. Но звать девушку не хотелось.

«Ничего этот народ не решит, – подумал воевода. – Придется все самому делать, а от новой веры и слова князя я не отступлюсь».

Золотой змей

Глубокой ночью, опять не добившись плотской ласки от своей Любавы, Лютый крепко спал на супружеском ложе. Чего нельзя было сказать о ней. Приподнявшись на локтях, Любава смотрела в окно, ждала, когда появится заветный огонек.

Ясное от мороза небо было плотно усыпано огоньками звезд, ярко сияла щербатая луна. Судя по ее расположению на небосводе, время для ожидания было подходящим. Но каждая минута тянулась, словно специально испытывала Любавино терпение, локти затекли. Пришлось тихонечко поправить подушку, подняв ее к изголовью. Любава боялась заснуть и проспать волшебство.

На исходе терпения, в тот момент, когда ее глаза, намазанные медом Дрёмы, были готовы окончательно слипнуться, за окном появился долгожданный огонек. Сверкающая искра стукнула об оконную фрамугу. Сон сразу прошел. Любава подскочила и распахнула окно. Искорка влетела в комнату и, ударившись об пол, превратилась в статного юношу.

– Ждала ли ты меня, красна девица? – спросил появившийся в комнате парень и улыбнулся чарующей улыбкой.

Он был не просто хорош собой, но выглядел именно так, как представляла себе идеального возлюбленного Любава.

Юноша протянул ей руку, и она снова почувствовала себя молодой и прекрасной, словно ей не было и двадцати лет, а сладко храпящий в постели старик калека был ей не мужем, а строгим отцом, утратившим бдительность и околдованным сном.

– Пойдем, моя ненаглядная!

Гость повел Любаву в соседнюю комнату, где на полу лежала медвежья шкура и тлел еще горячий с вечера очаг. Послушная женщина следовала за ним. Он нежно ласкал ее, целовал, шептал на ушко сладкие непристойности, медом лести завораживал ее разум. Вожделение разгорелось в ней ярким пламенем, и она, забыв себя, близких и приличия, горела, как свеча, отдавая свое тепло золотому змею.

Со шкуры змей перенес ее на дубовый стол. Они уронили подсвечник, Лютый проснулся, вскрикнул сквозь прерванный сон:

– Кто здесь?

Замотал слепой головой, не понимая, который час.

– Спи, любимый, ночь еще. Это я, дура неосторожная, подсвечник уронила, приспичило по нужде, вот и встала, – нежно проворковала Любава, словно не отдавая себе отчета, кто муж, а кто любовник. – Спи! – повторила она. – Я сейчас приду.

Лютый, успокоенный ее нежным ответом, уронил голову на подушку и снова сладко всхрапнул, будто и не просыпался.

Змей заворковал на ухо, бередя все нутро, точно его слова, как пальцы гусляра, трогали струны ее удовольствия, рождая сладкую музыку, среди трелей которой хотелось утонуть, раствориться. Любава жаждала слиться с его голосом и превратиться в чистое наслаждение, как вибрация струны превращается в звук.

Женщина тихо застонала, царапая пальцами спину змея, он поцелуем заткнул ей рот.

– Что это, где я?..

Любава стояла у кровати. На горизонте светлела полоска предрассветного зарева. Она отерла руками лицо, словно стряхивая сладострастную негу, прилипшую, как патока, жирным слоем ко всему телу. Змея уже не было в покоях, но влага на губах и бедрах явно свидетельствовала о его недавнем присутствии. Любава легла на кровать, зарылась под одеялом, отгородившись подушкой от похрапывающего воеводы. Быстро заснула.

Проснулась она, когда на дворе ярко светило солнце, искрилось на морозном узоре окон. Терем был полон звуков наступившего дня. Но сил встать с кровати у Любавы не было. Тело пылало сухим жаром, сознание плыло в туманном облаке хвори, ее знобило, лоб был горячим, но внутри что-то мерзло, и женщину трясло, как тряпицу на сильном ветру.

Задание для Ратмира

Порученное воеводой задание Ратмиру выполнять было неловко. Идти к родным человека, которого насмерть засекли плетью, и говорить, мол, ошиблись, воевода сожалеет, возьмите помощь или деньги – худшее, что можно вообразить. Но делать было нечего, Лютый послал именно его, и Ратмир отлично понимал, что такое деликатное дело не доверишь кому попало.

Встреча прошла так, как и должна была пройти. Встретили Ратмира холодно, словно в избе жил сам Мороз. Но Ратмир переговорщик был опытный, смог если не растопить, то хотя бы надломить лед на замороженных сердцах родственников замученного кузнеца. У того оказалось пятеро детей, как говорится, «от мала до велика». И все они, во главе с