Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Пятьдесят плетей ему всыпьте для вразумления и наставления в вере.

Хотел развернуться и выйти, но даже Ратмир не выдержал, вздрогнул и прошептал себе под нос:

– Так насмерть же забьют…

– Вот и посмотрим, как ему Велес поможет, – ответил Лютый.

Воевода старался идти уверенно, но шел мимо дверного створа. Ратмир привычным движением направил его к выходу.

Бледный Микула осел на лавку и только шептал скороговоркой:

– Так я же правду рассказал, нежели за правду насмерть сечь можно?..

Два здоровых тюремщика взяли кузнеца под мышки и потащили к лобному месту.

– Рубаху задрать? – спросил один другого, уже стоя рядом с позорным столбом.

– Да один хрен ему конец. Хоть с рубахой, хоть без нее.

– Задери, – сказал начальник охраны. – Потом из мяса ошметки ткани выковыривать больно. А от кнута рубаха его все равно не спасет.

Микула висел, как полотно, белый и безвольный, ноги его не держали. После первого удара он взвизгнул и закусил веревку, которой был привязан к столбу. Конвойные хлестали без усердия, но пятьдесят ударов – это слишком много. Кузнец терял сознание, его отливали водой, хлестали еще. Спина превратилась в багровое месиво, он уже не кричал, а едва мычал. Последние несколько ударов конвойные нанесли по столбу. Было ясно, что с Микулой кончено, и никто из них не хотел окончательно разорвать волосок, на котором держалась жизнь этого человека.

Кузнеца отвязали, погрузили на тачку и отдали родным. На морозе от иссеченной спины шел пар. Родные накрыли его покрывалом, потом волчьей шкурой и, роняя слезы под скрипы колес, повезли прочь от лобного места.

Два вооруженных кнутами конвойных присели на пенек рядом с плахой.

– Что-то я даже притомился, – сказал один другому.

– Суров воевода, – ответил второй.

Они молча посидели еще какое-то время, разглядывая окровавленный снег, потом встали и пошли в корчму. Произошедшее хотелось скорее забыть.

Настала ночь, но отдыха она не принесла. Лютый с вечера ворочался в кровати. Со стороны леса выли волки. Было непроглядно темно, это ощущал и слепой воевода. Жена его Любава мирно лежала рядом. Лютый не мог понять, спит она или, как и он, мучится от бессонницы. В надежде хоть как-то заглушить мрачные мысли он аккуратно просунул руку под ее рубаху, провел по бедру, еще раз изучил знакомые ложбинки, Любава не откликалась. «Все же спит», – подумал Лютый. Будить не стал. Не хотелось объяснять сонной жене, почему ему приспичило именно сейчас. Перед незрячими глазами плыли старые образы, современники тех лет, когда Лютый был молод и видел лучше любого в дружине.

«Какая она теперь, моя Любава? Давно ее не видел, постарела, наверное. На ощупь вроде та же, а вроде уже и нет. Бока отъела, но оно и ясно, ведь уже не девочка».

Стало как-то тошно. И от собственной неполноценности, и от бессонницы. Голова гудела, мышцы ныли. Он опять нащупал уже проторённую лазейку под рубаху жены. Аккуратно просунул руку, почти решился будить, но тут в дверь опочивальни постучали. Дневальный сказал громким шепотом:

– Изяслав Всеволодович, милостивый государь, вставай, беда случилась!

Долго уговаривать Лютого не пришлось. Просыпался он всегда по-военному. И через минуту в полной амуниции шел с Ратмиром по улице туда, откуда раздавались крики.

– Изяслав Всеволодович, зачем самому-то? Там же ничем не поможешь. Здесь мнение твое и воля требуются, – говорил Ратмир на ходу.

– Все равно уже, нет сил отсиживаться, – ответил Лютый, стуча позолоченным посохом по льду. Этот символ власти служил для него и палкой, помогающей ходить.

Они пришли слишком поздно. Оборотень, который в этот раз появился на улицах города, разодрал трех дружинников в кольчугах. Двое уцелевших из конвоя были ранены и от страха едва шевелили губами. Что спугнуло зверя, непонятно, но, по всей видимости, он убежал сам, оставив в живых свидетелей.

Городская площадь у недостроенной церкви была залита кровью. Разбросанные человеческие останки валялись в радиусе ста саженей вокруг. В городе воцарилась гробовая тишина. Казалось, даже ветер застыл и не хрустит под ногами снег.

– Опоздали! – с досадой сказал Лютый. Правда, совсем не представляя себе, что бы он делал, если бы успел.

«Оно и к лучшему, – подумал Ратмир и перекрестился, как положено христианину. Не в первый раз пронеслась в голове мысль: – Зря Микулу до смерти засекли».

Помощник хотел поделиться своим переживанием с воеводой, но вовремя одумался.

– Подведи меня к телам погибших, – попросил Лютый.

Ратмир подвел его к первому трупу. Воевода присел на корточки, ощупывая убитого. Свет факела мерцал перед его глазами, создавая игру светотени. Поскольку воевода видел лишь какие-то пятна, он сосредоточился на ощущениях. Пальцы скользили по ледяной броне мертвого дружинника, нащупали прореху в кольчуге где-то в районе груди. Потом двинулись к рукам покойника. Левая была оторвана, и Лютый попал прямо в еще теплую рану. Смолянистая, начинающая сворачиваться кровь испачкала кисть. Воевода не сразу понял, что это, понюхал, слегка лизнул и сплюнул. Вернулся к ране в груди, укололся о сломанное, торчащее острой иглой ребро. Удостоверился, что сердце отсутствует. На душе стало тошно. Демоническое происхождение твари становилось очевидным. Руки Лютого стали липкими и озябли. Ратмир сказал почти на ухо – он, освещая факелом убитого, сидел рядом:

– Изяслав Всеволодович, убедился? Пойдем следующие осматривать?

– Ну а ты, Ратмир, что думаешь? Оборотень все же? – спросил уже вполголоса Лютый.

– Точно не человек, – аккуратно ответил Ратмир. – Остальные еще сильнее разорваны. Сердец и голов нет.

– Это сила нечистая мстит нам за то, что мы местных крестили! – вмешался один из раненых дружинников.

– Не иначе, – согласился воевода. – Божие дело князя на нет свести хочет. Ну а вы что скажете, братцы?

– Берендей это! – заявил второй раненый. – Честное слово, Изяслав Всеволодович, мы воочию видели! Раньше такие оборотни на поселок не нападали. Местные обычно им поклоняются и служат, а те их взамен за это защищают, иногда берут что-то типа дани. Но так в древности было, в последнее время о берендеях почти ничего не слышно. В народе считается, что только очень сильный колдун может медведем оборачиваться, и живут такие обычно в дремучем лесу.

– Ладно, Прохор, я эти истории и без тебя знаю! – оборвал раненого Лютый. – У самого бабушка была и сказки перед сном рассказывала. Ты мне все, что видел, расскажешь завтра, в тепле и довольстве, а сейчас побереги силы.

– Ох, милостивый мой государь, боюсь, не дожить мне до завтра! Сильно меня чудище покалечило.

– Не гневи Бога, Прохор, мы еще свадьбу твою отпразднуем,