Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

кукольник. И даже не человек-в-плаще. Что-то горячее притаилось в груди мальчика, что-то печет, кусает его за сердце. Но это не страшно. Страшны слова, которые произносят монахи.

– Что же делать, отец Серафим? Может, сожжем его? – спрашивает самый молодой из них.

– Бессмысленно сие. – Длиннобородый хмуро глядит на мальчика. – По прошлому году под Новогородом его жгли. Не-е-ет… Живуч нечестивый бес. Изгоним его из сего младенца, так он тотчас перепрыгнет в кого другого. И будет скакать блохой, пока никого из нас не останется. Куклы мы как есть для него… Сядет верхом и управлять станет, ниточки дергать…

– Неужто и тебя оседлает, отец?

Серафим переводит тяжелый взгляд на говорящего:

– Брат Феофан был праведником, и где он теперь?

Повисает молчание. Мальчик начинает хныкать и отползает от пугающих его людей.

– Один путь нам остался… – мрачно вздыхает отец Серафим. – Страшный путь, тяжкое бремя… Изувечить дитя неразумное, дабы слово его не увечило больше других. Усыпить беса в нем, дабы не выбрал он себе новую куклу, как поймет, что эта теперь негодная. Заключить его в нашей обители, чтобы рос он под Божьим присмотром, чтобы всю его жизнь колокол усыплял и сдерживал беса. И только когда состарится, разбудить, дабы переселить его в новое тело. Сим словом даю обет Господу.

Он опускается на колени, снимает свой крест, раскрывает его и кладет рядом.

– Готовьтесь, братья, – говорит, глядя на мальчика и доставая нож. – Языком беса мы сотворим покой.

Звезды на небе водили хоровод над головой. Как четверть века назад, он лежал на земле, а над ним возвышались тени. Но теперь – он точно знал это – тени не причинят ему боли. Это его слуги, его дети. Его спасители.

Он засмеялся, зашелся хохотом. Проглоченный язык шевельнулся внутри, а вместе с ним шевельнулось кое-что еще, пробуждаясь после долгой спячки, слизывая остатки человеческих личин – Феофана, Тихона и многих-многих других, кто был раньше.

Кукольник поднялся. Смеясь, снял шляпу с деревянного отца Алексея, надел на себя. Подергал обрубком языка и рокочуще молвил откуда-то изнутри, из темных глубин, из адского пламени:

– Мой преданный друг, ты приготовил для меня самое вкусное!

Протянул руку, тронул куклу кончиком пальца. И тягучая сладко-праведная жизнь отца Алексея потекла в его изголодавшее тело.

Иван Фаворов

Правое дело

Лютый

Женщина схватила дитятю, скрипнула калиткой, забежала во двор. Залаяла собака и с визгом забилась в конуру после удара хозяйской палки. Пыльную поземку прогнал вдоль улицы холодный осенний ветер, он нес цокот копыт и отрывистые звуки глашатая. Въезжал новый воевода со своей небольшой дружиной. Кони шли шагом, воины осматривали опустевшие улицы, как занятый бастион иноплеменников.

Качнулась за окном избы занавеска, ребенка оттащили от окна. В тишине темной комнаты бабка шепнула дочери:

– Говорят, слепой он.

– Тише, мама. Говорят, лютый, крестить нас приехал.

– Кто лютый, что значит «крестить»?

– Прозвище его Лютый, и говорят, да, слепой он. Князь веру иноземную принял и его прислал веру наших отцов изничтожить.

Тихо спустилась ночь, в тереме воеводы долго не гуляли. Лютый тянуть не любил, уже утром хотел взяться за дело. Слово князя – оно как острый топор, на пути его лучше не стоять и, если повелел Ясно Солнышко, с поручением лучше не медлить. Да и последний шанс это для Лютого: кому он, слепой, нужен, если делом не докажет своей пользы? Какова будет его участь?

На заре костер горел ярко. Сухие бревна идолов потрескивали в жарком пламени. Волхв и предсказатель пытался организовать защиту капища. Местные вооружились кто чем: топорами, вилами, цепами, у кого-то отыскались отцовский меч или копье. Щит вообще не проблема – колесо от телеги или просто несколько досок.

Лютый на ощупь слез с лошади, осмотрелся, но словно мимо, глядя не туда. Глаза его видели совсем плохо, только тени на ярком солнце, все размазано, как сквозь грязную воду, в которой ил со дна подняли чьи-то неосторожные ноги.

– Скажи мне, прорицатель, что ждет тебя в будущем? – спросил Лютый у волхва.

– Нас ожидает победа, а тебя бесславная смерть, – ответил волхв, оглядываясь на своих сторонников, которых раз в десять было больше, чем людей князя.

Но все увидели, как, недоговорив, волхв, разрубленный надвое, упал бесформенной горой мяса, а Лютый, глядя чуть мимо собравшейся толпы, сказал:

– Человек, который не знает, что говорит, или откровенно лжет, не может вести вас.

Смущенный народ заволновался, но правда воеводы была очевидной. Он сам, как грозный бог с окровавленным мечом, стоял прямо, словно каменный, смотрел на всех сразу и ни на кого своими белесыми глазами. Явно не видел, но будто знал, в отличие от волхва, что ждет каждого из них. Мужики побросали оружие и щиты. Лютый размахнулся мечом и рубанул деревянное изваяние Перуна, возвышающееся рядом черным бородатым столбом, и гром не грянул с неба, молния не поразила супостата. Старый идол треснул, как подгнившее полено, дружинники закончили начатое, расколов бревно топорами.

Налетел ветер, погнал листву, согнул на своем пути былинки. Осенние облака треснули, народ напрягся, ожидая светопреставления, но выглянуло солнце и, словно вторя ему, чуть поодаль засиял золотой крест в руках болгарских священников. Их праздничное песнопение, подхваченное ветром, разнеслось по полю.

Собравшиеся крестились в реке, потом грелись у костра, идолы горели ярко, как обычные поленья. Послали в деревню за бабами и детьми. Темноволосые иереи крестили всех, потом читали проповеди, объясняли азы новой веры.

Красное на белом

Первый труп появился с первым снегом. Страх, сковавший людей сильнее мороза, был вызван не фактом преждевременной смерти, такое случалось в Берестове периодически, а следами зверя, совершившего убийство. Живший рядом с лесом народ отлично знал все зверье, обитающее в этих краях, и с медведем приходилось сталкиваться не раз, даже зимой иногда бродили шатуны. Да и других хищников хватало. Но таких следов в Берестове еще не видели. Сразу поползли слухи, как пролитые чернила – по белой скатерти, баба Нюра кого-то видела крупного, баба Аглая слышала.

Тело Игнатия было разорвано на части, конечности разбросаны, сердце отсутствовало, а грудная клетка вскрыта и развернута. Голову найти вообще не удалось. Узнали местного плотника только по кисти руки, на которой не хватало фаланги пальца. Отрубил его себе Игнатий топором по пьяни еще несколько лет назад.

Игнатия собрали, похоронили по христианскому обычаю. Погоревали и забыть еще не успели, как случилось опять нечто похожее. Девку, ходившую в сумерках к проруби, нашли по частям разложенную вдоль