Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Поля шляпы вздрагивают, когда кучер поворачивает голову. Прямо сейчас еще есть время убежать, зарыться в траву, исчезнуть с лица земли, спрятаться… Но брат Феофан стоит твердо, и голова кучера застывает, немыслимо изогнув шею. Красное лицо незнакомца – сплошная открытая рана. Черви копошатся во вздувшейся изгнивающей плоти. Лопнувший от жара, наполовину вытекший глаз застыл в обгорелых ошметках мышц. Второй, лишенный век, смотрит пристально, вонзаясь взглядом под кожу, пробираясь в самое нутро… Кучер тянет руку, хватает Феофана за крест на груди и одним резким движением подтягивает к себе. Брат кричит, запоздало взывая к Господу, а из дьявольского чрева слышится треск. Что-то рвется внутри, пробираясь вверх, тело под плащом извивается, идет волнами, кожа лопается, испуская зловоние. Возница разевает безгубую пасть, и оттуда, перебирая сотнями мелких отростков, лезет что-то суставчатое, многоногое… То распадаясь на множество веточек-лап, то собираясь в единый комок, оно изгибается и выползает наружу. На мгновение зависает на нижней челюсти своего прежнего дома, а потом неуловимым броском ввинчивается между шепчущими молитву губами Феофана.

Упущенная палка поднимает облако пыли.

Брат давится, задыхаясь. Руки хватают за горло, хотят разодрать его, выдернуть демона, пробирающегося внутрь. Лицо Феофана синеет, глаза наливаются кровью, и он, упав наконец-то на землю, скрючивается и застывает в такой позе.

Тягостно длятся мгновения…

– Брат!

С шумом валится с облучка обгорелое тело возницы.

– Брат Феофан!

Зеленые мухи жужжат, собираясь в ранах мертвых коней…

Феофан резко садится, вздернутый рукой невидимого кукловода. Руки и ноги его несколько раз дергаются, будто в конвульсиях. Он поднимает голову, пристально смотрит… Взгляд вонзается в кожу, пробираясь в самое нутро. Рот расползается в жуткую улыбку от уха до уха. Он начинает говорить, и голос его больше не льется – громовым раскатом несется над полем. Голос лишает воли, скручивает руки и ноги, перехватывает горло.

– Бр…

Кожа застывает, подчиняясь чужеродным словам, тело покрывается жесткой корой. Ноги больше не держат. Губы не шевелятся, язык срастается с нёбом. Невозможно и звука выдавить из одеревеневшей груди.

– Какая досада! – Лающий смех вырывается из груди Феофана. – Теперь тебе тоже будет трудно исполнять заповедь «Непрестанно молитесь».

Рука выворачивается, сухо скрипя плечом. Феофан тянет и тянет за нее к задней части фургона, но боли почему-то нет. Раскаленное добела небо сменяется закопченным потолком, пыль дороги – грудой обугленных чурок. Чья-то отрубленная рука лежит прямо перед глазами.

Вместо крови на ней тонким слоем выступает смола.

Тихон скатился с лавки и растянулся на полу, исторгая из себя ужин. Перед глазами плыло, в ушах звенело. Темнота наползала со всех сторон, сдавливала в лепешку.

Он завыл, распахнув рот пошире, словно можно было выплюнуть и кошмар с очередной непрожитой жизнью, навсегда избавиться от этого проклятья. Но сон не отпускал. Тихон схватил болтающийся на веревочке крест – красивый двусторонний крест с ликами святых, который носил столько, сколько себя помнил. Ему нужно было почувствовать холод железа, почувствовать себя живым, настоящим… И тогда его деревянные пальцы треснули.

Тихон попытался встать, но тело не слушалось. Да и не тело это уже было вовсе, а проросший чурбак. Он стал истуканом, проклятым лесным подменышем.

Тихон закричал так, как не кричал никогда в жизни. Одеревеневшими руками из последних сил он сдирал с себя кору, соскабливал ее железным крестом, пытаясь добраться до кожи, до мяса, до тепла… Но ему открывались только древесные срезы с годовыми кольцами и узорами.

Сверху плеснуло светом, и вместо потолка церквушки Тихон увидел своды родного монастыря. Он оживал, гремели колокола, а значит, билось его громадное сердце. Тихон любил этот звук, любил это место. Он вознес руку к образу Спасителя под куполом, но святой лик стал меняться. Исчезала краска, осыпалась трухой, обнажая сокрытое.

Другое лицо.

Сверху на Тихона смотрел человек в плаще и шляпе. Он улыбался и тянул руки к своей новой кукле, а навстречу ему поднимались причудливые узоры из тела Тихона. Тот кричал, чувствуя, как ломается его туловище, как вытягивают из него нити жизни, как подвешивают на них, словно марионетку. А кукольник все пил и пил, пока не поглотил Тихона без остатка.

На пол церкви рухнула безжизненная чурка с железным крестом на шее. На деревянном туловище не было ни единого узора. Но мертвое лицо моргнуло раз, второй, и Тихон проснулся по-настоящему.

Быстро оглядев себя и убедившись, что все еще собран из мяса и костей, он выскочил в ночь. В кои-то веки кошмар помог. Тихон сообразил, что его взволновало в Полинке. Не молчание (хотя прежде девчушку было не угомонить) и не то, что она сразу не признала отца. Нет. Прежде чем солнце закатилось за еловые пики, оно успело последний раз лизнуть выходящих из чащи людей. Тогда Тихон и заметил что-то на коже Полинки. Будто царапины исчертили кожу ребенка причудливыми узорами…

Теперь он знал точно. Только бы успеть…

Изба Ивана стояла впритык к лесу – того и гляди сама прорастет деревьями. Тихон обогнул ее, заглядывая в окна, но внутри было темно, хоть глаз выколи. Хотя даже в этой густой черноте мерещилось движение. Или же не мерещилось?..

Тихон огляделся в поисках подмоги, но, конечно, в такой час здесь можно было встретить разве что Буяна. Да и тот, поди, схоронился где-нибудь и нос наружу не показывает. Надо идти самому.

Прихватив со двора колун, Тихон шагнул в сени. На стенах висели веники и пучки трав, деревянные корытца и плетеная посуда. В углу лежала щепа для растопки. Тихон шел вперед, а сердце в груди колошматило так, что запросто могло его выдать, – все равно что колокол ходячий.

Скрипнув дверью, он вошел в комнату. Вот получит сейчас по шее от Ивана, который спит себе спокойно… Мало ли что там Тихону почудилось и приснилось? И как он со стороны выглядит? Ночью влез с топором в чужой дом…

В избе было тихо, даже мыши не шуршали под полом. Не могла здесь чурка-подменыш лютовать, никак не могла.

– Ты чего тут? – спросил Иван от печи, и у Тихона камень с души свалился. Обошлось! Есть все-таки Бог на небе! Осталось придумать, как ему, безъязыкому, объяснить про Полинку…

– Ты чего тут? – повторил Иван, выходя из темноты и обращая к Тихону лицо. То самое лицо-маску с черными провалами, только теперь в них горели огоньки.

Тихон тяжело сглотнул и почувствовал, как подкашиваются ноги. Колун тюкнулся об пол.

Иван, который стал на голову ниже, натянул лицо ровнее