Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

На рассвете он покинул деревню, оставив кучера на попечение местным. В оплату отдал все деньги, что брал с собой в дорогу.

– А шкаф? – спросила приютившая их бабка.

– На дрова пусти.

Генрих пошел по дороге, вознамерившись сбить ноги до крови. Стоптать сапоги, обрасти грязью и покрыться вшами. Идти на поклон к церкви, как паломник, и яро замаливать грехи. Отдать шкатулки, отдать мастерскую, тесать бесплатно гробы и кресты для скудельниц, все что угодно – лишь бы избавиться от того, что впилось в него прошлой ночью.

Протекло через рот, нос, глаза, уши. Во что бы ни переродилась отвергнутая небом, землей и природой жена, она теперь стала его частью. Вцепилась крепко, чтобы никогда не отпустить. В каждом его шаге слышались ее скрипы и трески. Ей было тесно под его кожей. Лезла наверх, прорастая сквозь мясо, как сорные семена.

Шевеление было тихим, настойчивым, как будто Анюта знала, что рано или поздно выберется наружу. Или уже могла, но еще не хотела. Вероятно, она уже нашла себе временный дом. Генрих стал им.

Теперь оставалось только ждать, когда новая Анюта решит, что с ним делать. Вот только сдаваться он тоже не станет.

Александр Подольский, Ирина Невская

Энколпион

Тишка бежит по полю, а по небу за ним летит большая черная туча. Ветер толкает в спину, треплет волосы, прижимает к земле ковыль. Солнечный свет меркнет прямо на глазах, исчезают тени. Пахнет свежескошенной травой.

Тишка несется изо всех сил, скачет зайцем, поднимая в воздух нагретую за день пыль. Небо ворчит недовольно, осыпает беглеца первыми холодными каплями, но тот только хохочет, потому что уже видит впереди околицу и родную избу.

Успел! Обогнал грозу!

Перемахнув через плетень, он торопливо умывается в корыте под окном и с радостным визгом влетает в дом. В тот же миг дождь накрывает двор, в полную силу ударяет в крышу, барабанит по перевернутой телеге. Сожравшая небо туча громыхает так, что слышно за сотню верст.

– Никак, бесы за тобой гнались? – со смехом спрашивает мама, гремя чугунком у печи.

– Ага! – улыбается Тишка, плюхаясь за стол. – Только кто ж меня догонит?!

Кровь кипит, Тишка не может усидеть на месте и топочет по полу. Живот поет, внутри словно лягушка завелась, и Тишка передразнивает ее, квакает, прямо как сегодня на пруду, когда они с мальчишками перемазались в иле. Он хватает ложку и стучит ею по потемневшим доскам стола, другой рукой подтягивая к себе краюху хлеба.

– Совсем оголодал, постреленок мой?

– Порося бы съел!

Тишка знает, что никакого порося не дождется, но утром папка зарубил курицу, значит, будет чем брюхо набить. Печь дышит жаром, от запахов кружится голова, рот наполняется слюной. Тишка утирает его рукавом, и мама ставит на стол плошку с похлебкой, от которой поднимается пар.

В прозрачной жиже видны только луковица да репа, на поверхности плавает пожухлая зелень. Тишка вздыхает и спрашивает:

– А мяско-то?!

Мама нежно проводит ладонью по вихрастой Тишкиной голове, по лицу, а потом запускает пальцы ему в рот и дергает за язык. Берет в свободную руку нож, пихает его между челюстями сына и режет, режет, режет, пока кусок окровавленной плоти не сваливается в плошку.

– Вот тебе и мяско, – говорит мама, вытирая нож о передник. – Только все не съедай, отцу оставь, он вернется скоро.

Глаза Тишки выпучиваются от боли, вот-вот выпадут в плошку. Во рту горячо и солоно, по подбородку хлещет кровь. Похлебка больше не прозрачная, она наливается красным. Отрезанный язык похож на раздутую пиявку.

Тишка кричит, зовет папку, но вместо слов изо рта уходит последний воздух. Мама садится напротив, но Тишка больше не видит ее лица. Да и видел ли вообще?..

Зато он видит ее руки. Ненастоящие руки на петлях, как у деревянной куклы.

Задыхаясь, он падает на пол и сворачивается калачиком под столом. Отовсюду накатывает непроглядная чернота. Последнее, что слышит Тишка перед тем, как провалиться в нее, исчезнуть, – это заполошный собачий лай, прорывающийся сквозь грозу.

Тихон распахнул глаза и жадно задышал, словно только что из реки вынырнул, а не из нового кошмара. Сел на лавке, огляделся вокруг. Никакой избы с печкой и столом, только привычная крохотная комнатушка, в которую набилась темнота.

Он встал и хлебнул воды из ковша. В голове потихоньку прояснялось, сон отступал. Исподнее намокло от пота, прилипло к телу, как вторая кожа. В щелях меж досок свистел ветер.

Тихон почесал бороду, прислушиваясь к звукам снаружи. Сквозь шум листвы и треск веток почудилось, что скрипнула входная дверь. И что кто-то прошел совсем рядом.

Он поправил крест на груди, запалил лучину и вышел из комнатушки. Ныл обрубок языка – так всегда бывало после кошмаров, а иные сны Тихону не снились. Он сунул палец в рот, проверить: а ну как рана открылась? Больно уж ярко перед глазами стояли образ женщины с ножом и льющаяся по подбородку кровь… Он не мог назвать женщину мамой, потому что совсем ее не помнил. Как не помнил и день, когда замолчал навсегда. А кошмары издевались над ним, сводили с ума, из раза в раз по-новому лишая Тихона языка. То дикий зверь его оттяпает, то палач во время казни, а теперь вот и чудовище, притворяющееся мамкой.

По счастью, с обрубком все осталось как было. Никакой крови. Бесовские сны не имели силы на этой стороне, тем более в доме божьем.

Небольшая сельская церковь, к которой Тихон прибился прошлой зимой, ночью преображалась. Наполнялась тенями, звуками, словно под старыми досками двигалось что-то, ползло от притвора к алтарю, сворачивалось клубками под ступенями на колокольню. Мрак стирал лица у образов, превращал их в грязные пятна, а Спаситель на потрескавшейся фреске становился зверем, готовым напасть…

Тихон поморщился. Знал бы отец Алексей, что за мысли лезут в его дурную голову, мигом бы вышвырнул из церкви, точно шелудивого пса. Он размашисто перекрестился у иконы Богородицы и зашагал дальше, прогоняя темноту робким огоньком.

Тихон вырос в монастыре и никакой другой жизни, кроме церковной, не знал. Монахи учили, что для бесед с Богом вовсе не нужен язык. Этот разговор идет от сердца, и каждый, кто верует, обязательно услышит – или почувствует – Всевышнего. Тихон, принявший крещение и думавший остаться в монастыре навсегда, каждый день обращался к Богу, задавал вопросы, которых у него было немало