Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Потерпи, брат, сейчас полегчает! – Генрих на подгибающихся ногах направился к возу. Размотал ручки шкафа и распахнул дверцы. – Выручай, жена… Деваться некуда. Пропадем все здесь!

Покойница лежала ровно, будто вросла в стенку шкафа. Лицо казалось гладким, белоснежным, без капли желтизны или следов тлена.

Генрих приспустил ворот на Анютиной рубахе, силясь отыскать чистый участок кожи. Теперь видел, что не только зубы она брала у хворых, но и кости гораздо крупнее.

Сдержав стон, расковырял первую рану. Вышло безобразно. Так палец точно не удержится.

Студень, который был когда-то кровью, обтянул его пальцы, сделал липкими. Было так мерзко, что он почти расплакался. Но все же снял пласт кожи и кое-как завернул в него палец кучера. Рану зажал старым куском ткани, которым до того утирал нос.

Генрих стоял, дрожа, как сухой стебель на ветру, и глядел на свои руки. Они виделись измаранными лапами зверя, ничего людского в них не осталось. Мысли путались, как одуревшие от холода мухи, а сердце трепетало, словно вознамерилось выпрыгнуть из груди и убежать подальше от проклятого места.

Он снова взглянул на шкаф, на приоткрытую дверцу, из которой веяло сыростью и чем-то нечеловеческим, наполненным безумием изувеченной природы. Мрачное напоминание о том, что не все дары стоит принимать, потому как цена их неведома.

– Ну, что теперь? – прошептал он, обращаясь к Анюте.

Шкаф лишь скрипнул в ответ. Звук походил на стон, на голос, который не мог вырваться наружу, и распознать его человеку было не под силу. Будто природа хотела что-то сказать, но не могла найти слов. Или не хотела. Просто смеялась над ним, над его глупостью, над тем, что он, дурак, влез в дела, в которых ничего не смыслил.

– Ничего, сдюжу, – пробормотал Генрих, чувствуя приступ злости.

Извозчик все еще лежал без сознания, но дыхание его стало ровнее. Бледность залила лицо, прогнав предсмертную зелень. Получалось, немного времени Генрих выторговал.

– Сейчас, брат, еще поборемся. Если помирать, то дома. В кровати, с теплой бабой под боком и хнычущими детьми. Что за смерть в пустоши? Смех, а не смерть.

Он наскоро перевязал изувеченную руку извозчика и с трудом поднял того с земли. Мужик оказался непомерно тяжелым, но Генрих, стиснув зубы, двинулся к возу.

– Сколько ж квасу ты вдудонил, родной? Как бочонок, ей-богу! Пару лямок бы к тебе нашить… Вот дело пошло бы! Надо… бате намекнуть, чтобы изобрел такие. Под людей. Таскать чтобы, значит, попроще стало…

Он кое-как умостил кучера на возке и накрыл сюртуком.

В тот же миг где-то неподалеку залаяла собака.

Рассмеявшись, Генрих взял кобылу под уздцы и слегка потянул.

– Ну, дойдем до людей, а? Там и ты отдохнешь, и нам проще станет.

Лошадь, словно понимая, что от нее требуется, медленно пошла за ним, волоча зловещий груз. Кобыле было все равно, что там лежит – шкаф с мертвячкой или черт голожопый.

Каждый шаг давался Генриху с трудом, ноги подкашивались, спина горела от напряжения. Он то и дело оглядывался на шкаф, будто ожидая, что он расколется, как дошедшее яйцо, вывалит на свет нечто неведомое, родившееся из всего неправильного, что сделали он, сама Анюта и волостной народ. Но шкаф оставался неподвижным и целым, лишь слегка покачивался на ухабах, точно поддразнивая, напоминая, что он уже нечто большее, нечто живое, но не в том смысле, в каком живут люди. А проросшее болью, болезнями, изувеченной натурой.

К вечеру они добрались до небольшой деревушки, угнездившейся на берегу заилившегося озера. Изб, приземистых и кривых, как поганки, не насчиталось бы и десятка. Дымок курился лишь над тремя, а остальные, напившись темени, выглядели опустелыми.

Генрих, покачиваясь от усталости, постучал по ближайшему плетню, за которым призывно тявкала псина. Она замолкла, словно только и хотела приманить путника.

Спустя две вечности к нему вышла ветхая бабка, кутавшаяся в заскорузлый армяк. Лицо ее напоминало кусок застывшей глины: морщинистое, серое, хотя в глазах теплилась жизнь.

– Помогите… – хрипло произнес Генрих. – Извозчик мой помирает. Удар его хватил, когда из Бармутки ехали.

Бабка, не задавая лишних вопросов, позвала на помощь соседей. Вскоре кучера уложили на лавку, а Генрих, опустошенный, сел у порога. В голове стало туманно и путано, но не от дороги или усталости. Тело болело, оно отторгало его, плохо слушалось, а руки уже казались чужими.

Бабка выходила во двор, крестилась, плевалась, недовольно поглядывая на нежданного гостя. Наконец, когда закончила хлопотать над несчастным извозчиком, остановилась возле Генриха, обдав острым запахом ладана.

– Бармутка… – пророкотала, подавая гостю чарку с водой. – Вы б еще к черту на хвост уселись, а потом дивились, что укачало всех!

Генрих недоуменно поглядел на нее:

– А что Бармутка? Не сильно-то отличается от вашей деревни.

– Гнилой народ. Возятся, как черви в компосте. – Она передернула плечами, будто эти самые черви скользили у нее по спине. – Хиреет волость вся, деревни одна за другой тухнут, а этим все нипочем! Сосут из леса жизнь, а что вместе с ней высасывают? Всю дрянь! Потому что лес там скверный как был век тому назад, так и остался. Зря, что ли, наши прадеды отселились подальше?

Генрих не стал спорить. Он чувствовал, как тяжесть последних дней вминает его в землю, будто шкаф, стоявший теперь у ворот деревеньки, нависает над его душой. Как рана, которая не заживает, но и не убивает. Как вечно гниющий зуб.

Ночью Генрих не смог уснуть. Лежа на жесткой лавке, прислушивался к каждому звуку. Чудилось, что за дверью кто-то стоит, дышит, ждет. Может, просто ветер? Или шорох листьев? Или снова собрался докучливый дождь?

Но нет. Это был скрип. Знакомый скрип шкафа.

Генрих вышел во двор, где стоял воз. Лунный свет падал на шкаф, и казалось, что дверцы слегка приоткрыты. Небесное серебро было холодным, словно не освещало землю, а замораживало все вокруг.

– Вот уж нет, – прошептал он, подходя ближе. – Я тебя взял в жены, я тебя упокою. Такой договор был. Сиди тихо!

Он протянул руку, чтобы закрыть дверцы, но в этот миг изнутри раздался голос. Иссеченный, сломанный, сшитый по-новому, будто каждый звук, каждая буква рождалась заново в мертвой утробе:

– Не была покойна. И не буду. Поперек земли жила. Поперек мертвой встану.

Генрих отшатнулся, упал на задницу, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Дрожащими пальцами принялся креститься, выцеживая объедки молитвы.

– Бог. Здесь. Глух.

Внутри шкафа что-то трещало и лопалось, хлюпало, бурлило, как в котле.

Задыхаясь,