Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Его.

– Это вам в Богдашин дом надо! – Он улыбнулся, показав прорехи в зубах. – Я покажу, куда идти.

Богдаша, по прикидке Генриха, мог быть как отцом, так и сыном старика. По лицу вообще не удавалось понять, сколько ему лет. Хотя волосы были седыми и устало отступали с багровой лысины, прячась безобразными клочками за ушами. Но дед был расторопным, живым, как школяр летом. Батя про таких говорил, что от них папиросы прикуривать можно, – жизнь в них просто пылает.

Хоромина за его спиной казалась слишком большой для двора, имела пристройки и хранила следы запустения. Видно, пока деревня не усохла, строили здесь от души, на большую семью, леса-то хватало. С годами народу поубавилось, хозяйство держать стало труднее, поэтому Бармутка безжалостно ветшала. Перемрут старики – и лес вернется туда, откуда его прогнали люди. Заберет свою мертвую плоть и покроет жизнью.

– Шкаф! – радостно воскликнул Богдаша. – С утра думал, что хорошо все идет. И дождь не собрался, и грибов повылазило, как клопов в трактире! А тут еще и шкаф. Во день!

Генрих подумал, что этот точно слабоумный. Потому что горланил так, что закладывало уши.

– Вам ведь уплачено? – озадачился Богдаша.

– Уплачено.

Уплачено было немало. Шкаф стоил вполовину дороже, чем платили в городе. Но человек, явившийся в мастерскую, без раздумий отписал облигациями, дал чертеж и попросил привезти изделие до снегов.

– Тогда в дом его! Видите, как ветер из туч кукиш крутит? Влупит сейчас, а покойное дерево влаги не любит.

Тучи и вправду свернулись на странный манер. Скучились, белое к серому, тесно покрыли небо.

На помощь двух дедов рассчитывать не приходилось, поэтому Генрих вздохнул горестно и принялся за работу. Отец, каким бы простаком ни был, приловчился шить плотные чехлы из старой парусины. Снабжал прочными лямками из сыромятной кожи, так что и один человек на горбу утащить мог. Стоило лишь опустить шкаф с телеги на землю и просунуть в них руки.

Навьючившись, Генрих понес шкаф к дому.

Старики подбадривали его, говорили, что вот и ограда. Вот и двор. А вот и лужа, которую давно засыпать надо, но все руки не доходят… И ступеней не много, и дверь широкая…

Отдуваясь, Генрих избавился от ноши и придвинул шкаф к свободной стене.

Дом внутри оказался просторный, насквозь пропахший дымом, который маскировал кислый стариковский душок. Вдоль стен стояли накрытые тряпьем сундуки, болтались нары. Большая печь, досыта накормленная щепой, от которой было мало тепла, занимала изрядный кусок жилища.

– Ну, ты б хоть лучин поставил, голова! – закудахтал безымянный старик, не потрудившись даже представиться. – К тебе гость такой, а у тебя как у байбака в норе!

– Я ж привык, – слабо оправдывался Богдаша, – но для гостя достану…

Он снял с навесных полок пару свечей и угнездил в витых подставках. Генрих даже захотел глаза протереть. Нет, не показалось. Медные подсвечники были тяжелыми, массивными, крепко сидели в стенах. Очистить от грязи, патины – и хоть в театре вешай.

Да и в целом здесь будто развалили три разных дома и собрали из них один. Настолько вещи не подходили друг к другу. Грязный, покрытый зарубками стол соседствовал с добротными обитыми бронзой сундуками. Они явно служили для кого-то кроватью. Старые долбленые миски перемежались фарфоровыми тарелками, засаленными, но еще красивыми.

– У нас сурово, здесь край такой, – пояснил Богдаша, – много не берем, лишь бы до завтра дожить. А завтра новый день, и его жить тоже надо. Вот так и стареем.

– Стареем, – подтвердил безымянный, – все в одной поре остались. Из Сольпийска к нам не едут, из Костянки тоже. Даже в Коломышки посылали лет двадцать назад, чтобы заманить кого деньгой и домом, – не едут.

Генрих подумал, что правильно делают. Сложно представить место такое же захиревшее, задушенное годами и лесом.

– Ну, хоть вы пожаловали. – Богдаша вдруг улыбнулся. – От молодого духа всем хорошо. А то здесь только мы да кости на погосте. И уйти не можем, кто мы без костей?

Болтовня порядком наскучила Генриху. Он охотно поспал бы несколько часов, да и поесть не мешало, но, судя по пустому столу, лишний рот здесь не ждали.

– А далеко до Сольпийска? – спросил он, вытерев рукавом лицо. – Успею к ночи?

– До ночи-то успеете, – покачал головой Богдаша, – но вам не о темноте мыслить надо.

Генрих услыхал тихий шорох. Сначала он потревожил крышу, перебрался в траву и прокатился по земле, будто кто горстью бросил мелкие камни. Громыхнуло, подул ветер, вклинился в щели, заметался по хоромине, тревожа вещи и щипая лепестки пламени на свечах.

– Тьфу! – Безымянный дед горестно вздохнул и плюхнулся на лавку. – А я только самовар сообразить хотел! Ну, Богдаша, харчи надо, гостя встретим.

– Вынь котелок из-за печи, – Богдаша указал в сторону полости, закрытой едва различимым ставнем, – у тебя ручищи длинные, от самых дверей, поди, дотянешься.

Харчей набралось достаточно. Несколько вареных сорожек, печеные луковицы, сухари и котелок травяного настоя. Старики размачивали окаменевший хлеб в горячем вареве, толкали в щербатые рты, болтали о всякой всячине. Генрих молча расправился с рыбой и закусил луковицей. Холодный сок наполнил рот, побежал по губам.

– А вы скажите, дорогой мастер, – безымянный выложил из рыбьих косточек узор на тарелке и теперь сверлил гостя раскосыми глазами, – невеста у вас есть?

– Да какая невеста, – оборвал его Богдаша, – жена уж точно есть. И по возрасту пора, и по заслугам. Ты видал, какой шкаф собрали? Красота же! Умелых все любят.

– Нет жены, и невесты нет, – ответил нехотя Генрих.

Он намолчался в дороге, но на сытый желудок и уставшее темя болтать со стариками было лень.

– Вот так дела! – всплеснул руками Богдаша. – Одурели бабы в городе! И что, никого на примете?

– Да есть пара, – соврал Генрих.

– Ну, на паре пожениться не получится, – рассудил безымянный старик, – надо одну брать, но чтобы на всю жизнь счастье было! Крепко держать, а то упустить можно.

Разговор зачах, а Генрих окончательно сомлел в теплоте. За бревенчатыми стенами плясал ветер, пел по-волчьи. Гудел дождь, усеивая и без того влажную землю лужами. Лес скрипел, сбрасывал сухие ветки, жадно пил, чтобы стать сильнее.

Генрих не обращал внимания на шушуканье стариков. Устроился поудобнее на сундуке, накрылся сюртуком и задремал.

Утром его разбудил грохот, будто безумный пушкарь в небо пальнул. Окна вспыхнули алым, осветив утробу дома. Генрих даже подивился, как крепко проспал всю ночь в чужом жилище и совсем не помнил снов.

– Утро доброе, мастер! – Богдаша вырос словно из-под земли. – Я воды подогрел и в ушат перелил. На столе стоит.