Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

на отшибе оживал – Сорока видел, как корчится темнота, как рождаются и лезут наружу тени от костра, разбредаются по стенам и уходят туда, в лес, в большой мир.

– Отпустить обещала.

– А кто служить мне станет? Вот замену найду тебе. Кто захочет на твое место по своей воле, того возьму. Захочет кто такую красоту?

Михалка закашлялась смехом. Ночью она перекидывалась, да, но тем Сороке было противнее с ней быть – и тем почему-то и сладостнее было.

Над жарким котлом пошел пахучий запах. Завтра у Янека Жилка из Калдеца отсохнет правая рука. Брызнет кровью коровье вымя в миску с молоком, и младенец – Янека любимый внук – в люльке вдруг затихнет, рука сдавит худую шейку.

Вчера ночью приходила младшая Янекова невестка – она тоже сына хочет, а тому никогда не стать наследником поперек старшего брата. Приходила, просила – внесла плату. Но сама не знала, какую цену уплатила, кроме денег, что душу свою исчернила, прохудилась душа навсегда.

Сорока видел все. Заходил человек, а выходил дьявол – что-то неуловимо менялось в лице, как если бы человек вдруг перестал быть собой, как если бы в его шкуру влез кто-то иной.

Заходил человек, а уходил дьявол, по безвозвратной дороге.

Утром выпал снег. Пахнуло домом.

Сороку опять потянуло к оврагу.

От хуторов привязалась к Сороке собачонка, ластилась. Он скормил ей кусок хлеба, который был с собой, и теперь она не отставала.

Первый снег – мягкий, слабый – опять зарядил. Скоро укроет, укроет то, что овраг этот чертов прячет.

Посыпались комья. На склоне стоял мельников сын – жирный, что боров. В руках сабля – идет ему, как кобыле седло. Да не то страшно, а то, что с ним еще трое. Один вон с пищалем, другие с кольями.

– Лез сам.

Сорока выбрался, как приказали, и даже собачонка за ним. Поскуливает дура.

– Постачи, рус! Тва чародейка тя незахранит.

Жирный сын мельника ловко ткнул саблей в собачонку, пригвоздил ее единым махом к земле. Собачонка дернула несколько раз лапой и замерла. Сын мельника вытянул саблю и наподдал тельце ногой. Оно полетело в сумрак оврага.

Его даже бить не стали – Сорока просто ушел, не оглядываясь.

К вечеру вернулся домой, на хутор – разбитый, в груди пустота, хоть волком вой.

– Помоги, Михалка. Помоги.

Очаг еле тлел. Красный дьявольский блеск лежал на ее теле. Широкие черви шрамов сплетались в узоры, переползали на Сороку, кусали его, пили. Она прижалась к нему, и как будто стылый лес, окружающий дом, проник сквозь стены, забрался внутрь.

– Смерть там, где смерть, – шепнула Михалка в самое ухо ему. – Напои их этим.

В руку упал флакончик.

Он выждал немного и встал. Очаг еле тлел, но в доме было жарко, как на костре. Михалка спала, укрытая чернотой.

…Овраг пожрала тьма, но в час волка небо уже серебрилось рассветом.

Смерть там, где смерть. Так она сказала? Что-то темнело на вчерашнем снежке. Сорока нащупал холодную шерсть – собачка, которую прирезал сын мельника поутру. Смерть там, где смерть.

Лопата остервенело вгрызалась в землю. Ветер кружил в светлеющем небе сотни снежинок, а сам боялся залетать в овраг. Сороке опять было жарко, словно он очутился на сковородке. В плечах заломило от напряженной работы. Потом лопата на что-то наткнулась, и он вскоре отбросил ее, начал, как безумный, ломая ногти, рыть руками – тут земля еще была теплая, поддавалась.

Небо совсем посветлело – стало белым, как саван. Черный овраг сдался свету. В яме, будто в гноящейся ране, лежали перед Сорокой два скрюченных тела. Мельник и его жена. Глазницы забиты землей. Смрадный дух мутил разум.

Сорока вылил на оба тела содержимое флакончика. И сначала ничего не произошло. А потом одно из раздутых тел дернулось, скрюченные пальца вцепились в землю. Второе тело резко село. Сыпались земля и бледные маленькие черви. Сквозь лохмотья проглядывали желтоватые куски плоти. У мельника оголился череп и поблескивал в зарождающейся заре. Мертвяки поднялись и замерли, покачиваясь прямо перед Сорокой.

И Сорока замер, не в силах пошевелиться.

Мельникова жена вдруг шагнула к нему, дернувшись всем телом, и протянула руку, всю изъеденную гнилью и червями. Сорока выставил перед собой образок, тот самый, родной.

– Домой! – сказал он. Голос его срывался. – Домой пошли, твари!

Мертвяки поползли вверх, оступаясь, все время оскальзываясь на снегу. Руки-ноги не слушались их, но они упорно лезли. Снова и снова. За мельниковой женой волочилась иссохшая требуха.

Сорока погнал мертвяков к мельнице. Те брели медленно, но с каждым шагом словно обретая силы – походка их становилась все увереннее. И следом по земле ветер стелил новые снежные дорожки.

Уже совсем рассвело. Когда они вошли во двор мельницы – мертвяки и держащийся чуть позади Сорока, – их заметили.

Завизжали бабы. Сорока огрел палкой подвернувшегося под руку крупного парня, который выскочил ему наперерез. Парень осел, из рассеченного лба заструилась кровь. Больше никто не вышел – крики убегающих затихли вдали.

Мельник сидел на какой-то не успевшей убежать бабе, погрузив руки ей глубоко в живот.

– Вперед! – приказал Сорока.

Вошли в дом. Мельников сын загородился столом, бесполезная сабля валялась тут же, на полу. А какая-то молодуха истошно визжала, пока сгнившая мельникова жена, опустившись на колени, обнюхивала ей рубаху – жадно, с хрипом вдыхая.

– Мамка!

– Рассказывай! – велел Сорока.

Он угостил пинком мельникову жену – та уже лезла молодухе под рубаху.

– Забил ясемь! Мамка!

– Ты убил отца и мать?

– Ясемь! Отдпустите ме!

Мельник сел на скамью за стол, аккурат напротив сына, потянулся за кружкой – зубы, проглядывающие через отсутствующую плоть, были красными от крови. Он схватил кружку и резким движением поднес ко рту. Потекло на пол черное пиво.

Молодуха лежала без памяти, а мельникова жена зарычала, подгребая к себе дородное девичье тело.

– Молю!

Сорока поднял с пола саблю – ощутил приятную, давно забытую тяжесть оружия.

– Сделаешь, как прикажу, – произнес он.

…Сорока гнал сына мельника пинками до самого хутора. Открыл дверь и в первый раз без страха заглянул в черную бездну ее пустой глазницы.

– Я нашел себе замену, – сказал он.

Михалка не ответила. В черной бездне только разгорались угли.

Сорока шел вперед.

Откупился он. Отшила его Михалка, да, видать, не полностью – жжется в животе, горит. Терпеть можно, только никак не проходит.

А идти ему долго. Зима-то только началась. И опять с немецких земель волной накатывает война. Говорят, собирают наемников князья и курфюрсты – святой престол императорский делить. Вот бы