Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

В мерзлом воздухе кружили вороны. На тележьем колесе, прибитом к столбу, болтался повешенный. Он уже иссох – ледяной ветер легко качал труп, и на него уже и вороны не садились. Где-то под ним, в земле, рос корень мандрагоры, а чтобы поймать его, нужны были воск да черный пес.

На дороге, грязной змеей вьющейся промеж заснеженных полей, было пустынно. Пара нищих. Крестьянский возок. Проскакал воин. Из-под копыт летели комья земли, на тусклом шлеме серебрилась изморозь.

Сорока шел к горькому морю. Там он наймется на корабль. А за горьким морем будет новая страна. Там злато, серебро, там женщины гибкие, как молодое дерево, и вязкие, как болото. Враги хитрее половцев и злее опричников. Там что-то новое. Там ждет его воля. А вернется он – и сам станет отряжать корабли в далекие те земли. Да хоть из Новгорода, а то и из самой Москвы купцов направлять.

А пока он еще думал заглянуть в Калдец, навестить невестку старого Янека. Отдать дьяволу его дьяволово.

Сорока потрогал рукоять сабли с намотанной на него ладанкой и бодро зашагал по мерзлой дороге.

Всеволод Болдырев

Поперек живому

Воз скрипел и потрескивал на ухабах, словно раздумывал, стоит ли осыпаться в колею или помучиться еще немного. Генрих сверлил молитвами небо и поглаживал толстую парусину, покрывающую ценный груз. Словами пока удавалось разогнать тучи, хотя трижды из них выцеживались жалящие капли.

Но холмы расступались, травяные луга, уставшие к осени и посеревшие от долгого роста, уступали ярам и тонким речушкам. Мосты, удивленно гудя и сбрасывая труху, перекатывали по бревенчатым плечам воз с берега на берег. И дни сменялись днями.

Генрих поначалу маялся и не мог уснуть, боялся за шкаф, вырезанный с такой любовью и нежностью. Узкий, высокий, с наборным фасом и покрытый резьбой. Но потом поостыл, понял, что шкафы у него еще будут, а спать надо. Сделался спокойным, задумчивым, как многие перехожие мужики и бабы, которых судьба солдатским сапогом или острым голодом выпинывала из городов и селений в большой мир.

– А что там шкаф? – однотипно спрашивал его извозчик, прячущий под широкополым картузом плешь.

– Доедет, если в трясину не завезешь, – отвечал Генрих.

– Откуда ж трясине взяться? Здесь нет! Вот севернее, к Коломышке ближе, там одними жабами земля и жива…

– Нам в жабы пока рано.

Изредка в сутулом извозчике просыпалась охота помотать языком, но транжирил ее мужик на совершенную чепуху.

Наконец, проложив колесами по грязи верст сорок, повозка вползла на укутанный бурьяном холм. Венчал его, как крест – могилу, серый полущённый столб. Краска с него облезла, основание подточили насекомые, но он верно указывал дорогу на Сольпийскую волость.

Да и то кому сказать – «волость». Три деревни на сотню домов вкупе. Волостной центр чего-то стоил, а остальное так, отсыхающие довески.

– В Сольпийск завернем? – Извозчик придержал лошадей и оглянулся.

– Не завернем, давай сразу к Бармутке.

Генрих хотел поскорее сдать шкаф и воротиться в мастерскую. Отец и братья управятся с заказами без него, а вот сторговаться не сумеют. Младшие букву от плевка не отличат, им только тесать да шкурить, а батя вовсе задаром товар отдаст, если человек по нутру придется. Этого из него мать не выколотила, а Генрих и пытаться не стал.

– Тогда, умелец, я без тебя в Сольпийск. Глядишь, успею засветло усы смочить. А то пылью так перхаю.

– Сильно-то не мочи, нам обратно еще чертыхаться…

Бармутка походила на старый острог, каких со времен освоения осталось в северных широтах много.

Лес напирал на нее. Жал к реке, подковыривал плетни и ворота молодыми побегами, впрыскивал корни в подполы. Грозил пожарами, крал солнце, пугал дикими зверьем и еще черт-те чем, про что так любят рассказывать ребятишки на вырубках. Раньше люди шли на него с топорами и пилами, корчевали пни, боронили освободившуюся землю, спешно засевали. Но лес одолевал.

– Во живут! – удивился Генрих, разглядывая пропитанные дымом избы, крыши из серебристого от частых дождей лемеха, колодезные срубы и огрызки старого частокола, оставшегося со староцарских времен.

– А чего не жить? – охотно откликнулся извозчик. – Рыбы столько, что старики ею печи топили. В лесу, если пошерудить, тоже богато всего. Много надо, когда сидишь в глуши? Это мы в городах привыкли к театрам да чаям.

Герних прикинул, как устроился бы здесь сам. Выходило, что плохо. И это если не брать в расчет чаи да театры, которые крепко уважал.

Он в городе-то пожениться не сумел, а это дело примитивное, друзей не завел, только тех, с кем можно над стаканом похихикать. А здесь что хорошего его ждет? По полям козлом скакать и топорищем мозоли кровавить?

С такими мыслями Генрих спускался с воза, радостно чувствуя, как тряска покидает утомленное в дороге тело.

– Я кобылку распрягу и в Сольпийск двину, – доложил извозчик. – Как управишься – мальчишку из местных пошли за мной. Там есть хозяйка одна, такого квасу наварит – как водка. Только кислая!

– Ну, ради кислой водки-то… А далеко идти?

– По тому склону холма – и в поля. Церковную маковку издали видно, не заблудишься… А если через два дня меня не кликнешь, сам приеду.

Генрих кивнул и принялся оглядываться. К его удивлению, встречать их не торопились. Хотя во всех шести домах, широких и приземистых, горели огни, а над трубами плавали жгуты дыма.

– Погоди! – крикнул он извозчику, который уже расправился с упряжью. – Ты бывал здесь?

– В Бармутке? Дважды. Скукотища. Не нальют, не покормят.

Отпустив мужика, Генрих двинул к ближайшему дому и вошел за приоткрытую ограду. Сдуру не подумал, что нельзя шастать, где душа пожелает. И через мгновение уже драпал от здоровенной псины, беззвучно выметнувшейся из-под высокого крыльца.

Заляпав штаны грязью, пробежал от двора и взобрался на воз.

– Черт лохматый! – Погрозил собаке кулаком. – Я тебе яду брошу.

Четвероногий сторож, сверкая глазами, кружил возле осей. Пометил, поскреб лапой влажную землю и уселся стеречь. Громадная башка неотрывно следила за Генрихом, пока тот материл пса на все лады.

Наконец на ругань и шум приковылял косматый дед. Под распахнутым тулупом было видно впалую грудь, поросшую седыми волосами. Раскосые глаза прятались под массивными надбровными дугами, щеки были наголо выбриты, лишь на подбородке топорщилась поросль.

– Фу, пшел, Дергач!

Пес клацнул зубами и покорно побежал обратно в родной двор.

– Вы, никак, шкаф пригужевали? – Дед косился и щурился, будто не говорить собирался, а пальнуть в Генриха из