Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Вина чужака очевидна и в иных доказательствах не нуждается! Из человеколюбия и дабы не утруждать горожан заботами долгого судилища, было решено этим днем и повесить убивца!

Толпа согласно загудела. Радостно побежали по людям возгласы:

– Смерть ему!

– Повесить!

– Кишки выпустить!

Мальчишки, набрав навоза, стали кидать его в Сороку, и достаточно метко.

– Но хозяин хутора Ицвиц напомнил нам об обычае, что существует в некоторых местностях, особливо в тех, где почитают право народа решать судьбу воров да душегубов.

Толпа одобрительно загудела. Тучи над площадью почернели, казалось, вот сейчас лопнут.

– Если какая девица захочет взять казнимого в мужья и в том случае, если казнить его надлежит не за еретические преступления, и если казнимый согласен уплатить такую цену и жениться на девице, то надлежит отпустить его с прощением вины. Дабы не случилось какого обмана и сговора, свадьбу надлежит сыграть тут же. Под виселицей. А брак скрепить срамом, сегодняшней же ночью.

Народ взвыл. Со всех сторон посыпались крики:

– Свадьба!

– Под подол его!

– Крепкий парень, я б такого сама забрала!

– А чтобы чужак, – хрипя и стараясь переорать площадь, продолжал глашатай, – согласие дать мог, покажите нам невесту! Ту, что готова с убийцей лечь и женой его стать.

Народ уже заревел, как единый какой змей-ящер. Сорока привстал на цыпочки – ему тоже было интересно. Одно страшно – сейчас стражники про него позабудут, и, пока все смотрят, чего это там за невеста такая, Сорока повиснет на веревке, и никому до него дела не будет.

Бледного человека звали Зденек. Казался он каким-то бесформенным. Говорил невнятно, что соплю жевал. Ногу подволакивал, руку вдруг выставлял в сторону, глаз у него дергался – собственное тело не слушалось. А на дочь его, Михалку, Сорока старался не смотреть. Хоть и сидела она к нему своей нормальной стороной.

Была она укатана в тряпицу, но, когда воевода потребовал, чтобы лицо она показала, Зденек ту тряпицу скинул, а от вздоха, ветром налетевшего на толпу горожан, Сороке стало сильно любопытно и дюже страшно.

Мысли всякие закрутились: а ну подсунут чучело какое, и не то чтобы его пугало, что жить с ней придется, – сбежит ведь все равно, как и хотел, к морю Гишпанскому, да и что ему, православному человеку, на их свадьбы и обряды – тьфу, и растереть. Но вот что грешить со страшко каким заставят, так то его волновало. «Нет уж, я чё попало не хочу. Эх, хорошо б рыжая! Страсть как рыжих люблю!» Подумал так Сорока и захохотал – сам в петле болтается, на пороге ада, а, гляди-ка, все торгуется.

– Ну так покажите ему! – велел воевода. – А то он на радостях умом тронулся.

Толпа расступилась, и Сорока увидел. Из нутра что-то поперло наружу, кишки схватило.

Девица была как есть рыжая, аж с огненным отливом, но только наполовину. Другая сторона черепа алела красным – сырого мяса рубец, ни уха, ни глаза, кажется, аж сочится все сукровицей.

– Берешь жену-то, душегубец?

Тут из-под огненных волос озорно блеснул единственный глаз, да так полоснул – зло, весело, – что Сорока помимо воли своей промямлил:

– Да…

– Смотри-ка, рад женишок. Три бочки хмельного воевода дарит на эту свадьбу. Праздновать тут, под виселицей!

Дальше круговорот увлек Сороку, и вот он сидит ни жив ни мертв на собственной свадьбе в каком-то чертом забытом местечке, посередь незнакомой ему страны, перекатывается вокруг пшекающая, непонятная ему речь, небо над ним все такое же давящее, тяжелое, в руке кружка, в желудке пусто, и повернуться страшно к молодой-то жене, и непонятно, что он больше боится там увидеть – вывернутое мясом лицо или чистую его половину с бесшабашным глазом, до поры до времени прячущимся внутри.

Свадьба быстро пьянела.

Те самые люди, которые только что выли от желания увидеть Сороку болтающимся в петле, дружелюбно хлопали его по спине, обнимали, бились с ним кружками. Тесно стало вдруг от потных, прелых, красных морд. Сплошные свиные рыльца, ей-богу. Хрюк, слюна течет, глаза бешеные.

Ух! Сорока захотел вырваться, взлететь, поднял глаза к небу и увидел прямо над собой босые грязные пятки повешенного. На край драной рубахи налипло дерьмо.

Сорока поднялся, хотел выйти из-за стола, но его неправильно поняли, закричали:

– Седлай бабу! Правильно! Чего ждать!

Сорока замер – ошалевший, путаный.

– Помогай ему! Держи ее. Не робей, парень!

Его зажали со всех сторон. Женщины с некрасивыми лицами втащили Михалку на стол прям перед ним, платье задрали, хрустнули крючки, и шнуровка спереди лопнула от множества грубых рук, треснула нательная рубаха, и Сорока увидел выпавшие из прорехи девичьи груди – сочные, наливные – и еще множество шрамов, бледными гусеницами расползающихся по телу. Сороку подвели, кто-то услужливо стащил с него штаны и направил.

Заморосил мелкий дождик. Мерзко ему было от блуда и рож этих. С каждым его движением толпа ободряюще вздыхала, а Сорока стыдливо отводил взгляд, старался не смотреть своей вдруг обретенной жене в лицо, а потом почувствовал, что тело ее, поначалу безвольное, мягкое, как тесто, отвечает, и все настойчивее требует, и уже само берет над ним власть, и тогда он глянул ненароком – глянул и пропал.

Старый Зденек сидел на скамье – куль кулем. Одна оболочка от Зденека осталась. Он почти не пил, не ел, не спал – так и сидел около окошка ночь и день. Маячил своим белым лицом в полумраке. Оживлялся Зденек, только когда кто из соседей заходил. Редко.

А Михалка на это время как раз прятала свой норов, остывала, сама становилась как неживая.

Сорока эту особенность приметил еще в первые дни. У этих двоих как будто на два тела была одна душа – металась от одного к другому.

Хуторок местный был одно название – домишко на отшибе, всего хозяйства птица да черный пес на привязи. Зденек вроде как считался хозяином хутора. Именно к нему заходили соседи, он разговаривал, но настоящей хозяйкой была Михалка. Та ее часть, которая проснулась для Сороки еще там, у эшафота, – злая, дерзкая, манящая.

Михалка готовила еду, убирала, штопала порванную Сорокину одежу. Тот даже остановился понаблюдать – аккуратно так, стежок за стежком, тщательно. Еще подумал тогда Сорока, что это она его пришивает вот так.

– Гадко тебе со мной? – спросила Михалка Сороку, когда они уже перебрались на хутор.

Следующим днем после свадьбы распогодилось, и теперь по ночам в окошко заглядывала луна. В соседнем углу вторила той широкой луне белая рожа Зденека.

– Страшно, – сказал Сорока честно.

– А так?

И Сорока увидел