Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Доброй матушке твоей можно и вздремнуть…

Мирон Высота

Свадьба под виселицей

Петр Сорока, двадцати двух целых лет, проснулся на скамье за мельницей, что на востоке от городка Штракониц, близ излучины ручья. Голова трещала от выпитого вчера с сыном мельника душистого пива. В глаза ему светило только проклюнувшееся осеннее солнышко. А в грудь неприятно упиралось острие алебарды.

Его грубо стащили в дорожную грязь, попинали, сунули пару раз дубинкой, чтобы не рыпался, и подтащили к седоусому плотному мужчине, важно восседающему на коне, укрытом нарядной и теплой попоной, – судя по всему, местному воеводе, или как это у них тут, в Богемии, называется.

Воевода без интереса глянул на Сороку промеж косматых медвежьих бровей и спросил по-немецки:

– Ты мельника убил?

Кто-то ударил палкой под колени, и Сорока бухнулся опять в грязь меж лошадиными копытами. Только он отплевался от этой самой грязи, чтоб ответить: «Не я», как в рот ему сунули тряпичную гулю, а руки заломили за спину и – хрусть-хрусть – закрутили веревкой так, что слезы из глаз брызнули.

Еще не до конца проснувшегося, но уже умытого и слезами, и кровью, потащили Сороку по дороге. Вещи его разворошили, что-то втоптали в землю, что-то осело в карманах. Сорока подумал: хорошо бы не прознали, что он рус, католики проклятые, а так, может, и разберутся, что не он это мельника, а не поверят, так хоть повесят, все не на костре жариться, как еретику.

Шли долго. Рябому дружиннику даже наскучило бить Сороку по спине деревянным концом алебарды.

А как зашли в городок – пришлось худо. Со всех сторон полетели в Сороку навоз и камни – только успевай уворачиваться. Тетка, что перлась с рынка в чепце своем набеленном и фартуке, и та аккуратно поставила корзиночку, выхватила катыш с обочины, да побольше, и запустила в его сторону. Точнехонько, но звонко прилетел катыш в дружинника. Тот разозлился почему-то именно на Сороку и наподдал тому сапогом. Сорока не удержался и рухнул в городскую вонючую слякоть. Опять. Попинали, потоптали его, хорошо хоть, в слепом задоре сами себе мешали.

Пока били, перед глазами мелькала карусель: невысокий шпиль кирхи, скособоченные стены домов, серое одеяло неба и искаженные злобным весельем рожи. Собаки лаяли, толпа хохотала, уличная флейта рвала голову похлеще вчерашнего пива. Промеж толпы вдруг появилось страшное лицо, наполовину девичье, а второй частью мясное, с зияющей бездной вместо глаза…

Пришел он в себя уже в сарае. Полежал, пошевелил осторожно конечностями – вроде и не сломано ничего. Рану бы на лбу промыть, да нечем.

По-немецки Сорока худо-бедно изъяснялся, а русского тут никто и не знал, но чем хорош чешский – все слова вроде как свои же, знакомые, шипение только и смешно.

Напротив сидел быкоподобный горемыка, поросший черными волосами, что твой лешак. Посмотрел на Сороку зло, на вопросы не ответил. Показал только пустой рот – зубов у него не было.

Сосед слева пах, как яма нечистот, – весь покрытый сукровицей и сочащимися язвами, что твой Иов. Он страдал, стенал и выковыривал червяков из ноги. Червяков отправлял в рот. Глаз его был дик. Речью человеческой он, кажись, и не владел вовсе.

Дальше по стене еще кто-то стоял, сидел, валялся, размахивал руками, да Сорока потерял охоту выяснять. Кое-как приспособившись на гнилом тюфяке, он попытался вспомнить, чего такого мог натворить вчера, когда на мельнице напился пива. Пытался, да только никак не мог, все мерещилась Сороке ухмыляющаяся жирная рожа мельникова сына, в прыщах и свищах. Лезла эта рожа вперед. И никак за рожей этой прошедшего вечера разглядеть было нельзя.

Потому Сорока уснул, а проснулся, только когда кто-то попытался стащить с него сапоги. Он заехал охотнику до чужого добра каблуком промеж глаз. Что-то хлестко хрустнуло, а тут и дверь сарая открылась, и потащили на божий свет и беззубого громилу, и самого Сороку, взялись было и за скорбного Иова по соседству.

– Мртвый пэс! – Стражник пнул смердящее тело.

Их вывели на скособоченную площадь – с одной стороны телеги с товаром и рыночные лотки, с другой – убогая одноэтажная ратуша. Поперек ряд тощих виселиц. На пороге ратуши громоздился огромный стул, считай трон, а на нем восседал тот самый воевода, который обвинил Сороку в убийстве мельника.

Народу собралось прилично – все ведь развлечение. Уличный музыкант бодро наигрывал что-то похожее на предсмертные всхлипы – мелодия терялась в гомоне толпы и в нависших серых облаках.

– Умыться дайте, – попросил Сорока.

Похоже, дело его было решенное, а предстать перед Господом нашим с чумазой рожей стыдно. Его подвели к бадье с застоявшейся дождевой водой, оттуда пахнуло сыростью. Сорока тщательно смыл кровь и грязь, сунул башку в бадью – хорошо!

С беззубого товарища по несчастью стащили портки – видно стало синюшные и очень худые ножки, несоразмерные огромному телу. Эти ноги и подвели страдальца – беззубый рухнул со страху на стражников, запищал. Его подтащили к виселице, как-то совсем буднично нацепили петлю, монах в рясе с засохшей каймой грязи по краю пробубнил что-то на латыни. «И-и-э-эх-х-х!» – натянули веревку, и тощие ноги задергались в пустоте. По ним потекло что-то неприятное, как из-под коровы. Толпа взвыла.

Следом потащили Сороку.

– А суд? – только успел сказать он.

Ему дали в зубы – не больно, но во рту стало солоно. Начали стаскивать сапоги и штаны. Сорока отбивался как мог. Его оставили в покое, но только на миг, чтобы протиснуть башку в петлю. На шее скрутилась змея. И Сорока набрал побольше воздуха, попробовал заглянуть в небо, но пьяная харя сына мельника все лезла из воспоминаний, мешала. А монах бубнил уже что-то в самое ухо, и шел от него неприятный, резкий запах луковой похлебки да гнилых зубов.

…Похожий на мешок мужик с неестественно бледным лицом что-то выговаривал воеводе и тыкал пальцем в Сороку. Рядом с мужиком стояла женщина, лица ее было не разглядеть из-за наброшенной на голову тряпки. Воевода скорчил брезгливо рожу и кивнул.

– Горожане! – обращаясь к толпе на площади, заорал глашатай по-чешски, но смысл слов почему-то был Сороке кристально ясен. – Все вы знаете, что это чужак будет повешен за чудовищное преступление. За ночное убийство хозяина мельницы, той, что у излучины реки, и его жены. Пойман чужак был на месте преступления. И сын мельника указал на него.