Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Подрастешь, моя кровинка, будто тонкая травинка, косы-колосы вразлет, но уже крепка довольна, чтоб с семьей трудиться в поле: жать, вязать, сушить, полоть… И, ослушавшись наказа, егозливая зараза – кол на голове теши, – в полдень в дом не побежишь, боса, голодна, чумаза ляжешь на межу во ржи.

И накатит жар дремотный, пепелящий, липкий, потный, как трясина засосет. Вдруг от ветерка проснешься – в поле шелестят колосья, холод по спине ползет. Стог надысь наскирдовали у кусточка на привале. Только, сколь ни три глаза, видишь: нет его там боле – стог, поди ж ты, в чистом поле, словно чьей-то злою волей сдвинут на версту назад. Отвернись, моргни – он ближе, так, играя в кошки-мышки, хороводя, суетя – то возникнет, то растает, – он тебя врасплох застанет, милое мое дитя!

В нос ударит прелью сена, и из стога постепенно, стебли – в жилы, жилы – в плоть, выступит дородна девка: серп в руках, лицом – издевка… (Упаси нас всех Господь!) Долговяза, ростом в сажень, коли ловок и отважен, можешь дернуть по стерне. Только все одно настигнет и тебе на спину прыгнет, серп сжимая в пятерне. Есть у ней таким наука: перерубит ноги-руки и, покуда не издох, шварк тебя на сковородку, и изжарит аж до корки, и сожрет, помилуй Бог!

Ну а коль замрешь со страху, обомлеешь черепахой, то напасти жди иной: та, приблизив облик гадкий, пробурчит тебе загадку, источая смрад и зной: «Что ты хочешь: бочку денег али ленту алую? Батька, знаю, твой бездельник – дай хоть я побалую!»

Только вот ее щедроты – это козни лживые! Если выберешь банкноты, сунет бошку вшивую, серпом станет угрожать – где такое видано? – и заставит все сожрать до последней гниды! Будет щелкать на зубах мерзость, гнусность, пакость! Думаешь, что, ленту выбрав, не придется плакать? Только лезвие сверкнет страшно и проворно, тебе «лентой» полоснет прям поперек горла! Рухнешь в рожь в кровавой пене, захлебнешься хрипом! О жестоком преступленье песню сложат выпи…

Баю-баюшки-баю, слезы душат – я пою об убийце-полудни́це, что ночами будет сниться, мучить душеньку мою! Знать бы, кто она? Откуда в мире это злое чудо? Спорят ведуны с тоской: иль родня кикимор-леших, иль послед души умершей али происк бесовской…

Не меняет это суть! Тщусь, но не могу уснуть! Ладно, отрок неразумный, но, когда ты станешь юной, беды ждут страшней стократ. Мир жесток и мир опасен, знаю это не из басен – не спасет ни сват, ни брат!

Подрастешь, нальются перси, сердце защебечет песни, сладко чресла засвербят, и в твою, дочурка, душу западет, покой нарушив, самый славный из ребят. Соберутся на вечёрке как-то хлопцы и девчонки, потанцуют и споют. А когда погаснут свечи, тот, кто был тобой примечен, обоймет тебя за плечи – сладость, нега и уют с толку враз тебя собьют!

Ах, от счастья до юдоли, до печальной бабьей доли шаг ступи – и повело! Молодец – что ветер в поле, сено колет под полом, сплетни мелют помелом: «Поделом ей, поделом!» Нравы уж не те, что прежде, не прогонят без одежды, русых кос не остригут. Дегтем вымажут ворота – то не велика забота, коли б был твой милый тут… Но у нас, помилуй Боже, хлопцам промысел отхожий на чужбине отбывать. Или заберут в солдаты, и останешься одна ты, моя милка, куковать.

Захандришь и затоскуешь, захвораешь, взмолишься. Знала бы, чем ты рискуешь, призывая молодца!

В час отчаянья дремучий, в тьме ночной, когда луна глухо прячется за тучи, ты останешься одна. Враз без грома и без молний озарится небосвод, скрипнет пол в густом безмолвье, кто-то в горницу войдет. Он, не засветив лучины, ляжет рядом на скамью. Ты узнаешь в том мужчине страстную любовь свою.

Уж облапит всю перстами, задерет рубаху, тут же чреслами восстанет и со всего маху… Будет сладко, будет пьяно, словно от вина, но очнешься от дурмана – ты опять одна. И опять тоска и мука, дни ползут червем. Взвоешь, доча, течной сукой, думая об нем. Плач не отличить от песни, слезы – водоем. Но одною ночью взвейся дикий огнь из поднебесья – снова вы вдвоем.

О, счастливое растленье! Блуд-водоворот! Станешь ты прозрачней тени, понеся приплод. Из тебя все выпьет соки полунощный тать, поруганием бесовским станет тебя брать. Грех содомский учинивши, осквернит уста. Станешь ты смиренней мыши, а душой – пуста.

И не месяцы, а годы мигом пролетят. Не дождешься ты приплода, милое дитя. После жженья между ляжек – как удар в висок – не дитя на лавку ляжет, нет, лишь кучка черной сажи, угли и песок!

Ах, дочуронька-дочурка, ах, милуша-милица! Под ногами скрипнет чурка, да веревка смылится. Может, только сунув в петлю голову отпетую, запоздало ты допетришь, кто тебя наведывал. Кто летал, небесны хляби рассекая искрами, и, змеясь в ночной прохладе, дымоход выискивал…

Искуситель змей-летавец! В небе – аспид пламенный, на земле – двойник-мерзавец, взявший облик памятный. Али черт, али колдун недоупокоенный, все одно несет беду, бабы – мухи на меду пред его «штуковиной»!

Слез пролитых – на ушат, ночь к рассвету клонится, кровушка шумит в ушах, как топочет конница, а под веки мне песку с перцем будто всыпали… Все пустяк – когда б тоску мне носить не выпало.

Зло ужасно, многолико, как ему перечить? Что полудница есть лихо, что летавец – нечисть. В чаще караулит леший, в речке – водяной. И, час от часу не легче, ждет кикимора на печке прямо за стеной. Полевик играет в салки, хныкает игоша, и распутницы русалки все хотят того же: удавить, сгубить, сожрать, изнахратить жутко! Бесконечна эта рать, так и ждет, чтоб изодрать милую малютку… Разрывается на части сердце материнское. Чую я, грядет несчастье, и несчастье близкое!

Ах ты, милая голуба, мой цветочек аленький, чтобы жизнь не била грубо – оставайся маленькой. Не болезна, не увечна, без греха, вся в белом… Оставайся спать навечно в этой колыбели. Чем бродить промеж людьми и глядеться в бездну, материнских рук прими нежную аскезу. Потерпи, сейчас пройдет, не сопи, не перхай. Понимаю, чай, не мед – на лицо подушка жмет, руки давят сверху…

Ну, отмаялась, поди? Безмятежно личко. Видишь, страсти позади, все теперь отлично. Отлетай, мой ангелок,