Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Я устала писать но книгу уже много рас перечетала. Там про космос и космичиские приключения. Но скушно очень. Уже очень темно а папа с мамой не преходят. Я паела супа каторый мама варила и закрыла дверь и окна и я баюсь фключить свет и сижу под столом с фанариком и пишу.

Я заснула и проснулась потомушто паказалась что чтота шуршыт. Но сечас неслышно.

Я слышу как вакрук дома ктота ходит. Я и раньше слышала а теперь точна слышу. Сначала казалась что один ходит как сабака а потом начали ходить многа и я уже не паняла эта сабаки или кто.

Ктота стучица но я не аткрою но страшна очень.

Ани гаварили как папамама гаварили аткрой эта мы и я пачти паверила а кагда пасматрела черес акно увидила што там штота накарачках стаит и смотрит прямана миня и я апять падстол и плачу и страшно очинь и грусна к мамеспапой хачу очинь сильно я

Ани снова там стаят и гаварят штобы я аткрыла но типерь черес акно хотят миня увидить. Я знаю. Я не вылизу не аткрою.

Очинь тиха и вжывоте урчит и хачу к мапеспапой и баюсь сильна вылизать потомушто ани там я зна

Ани бйют дверь и кричат

Очиньочинь страшна нехачуписать нонемогунеписать потомушта очиньочинь страшна прастите што всигда абижалась на вас што убижала эта иза миня несабаки сйели я хачу к мамеспапой очинь силльна я хачу к амеспапай очинь силъная ХАчу к мамеспаапй Я ХачУ К мапеспмой я хачу быть не здесь, не в этих туманных чертогах, где алчущий взгляд голодный корпеется, и за левым плечом язычника крючного что-то тенистое молится, и детский мокрый волос намотан на маленький кулачок, всунутый в беззубый кроваво-раззявленный рот. Лишь бы не видеть мыслеобразы из снов – они показывают далекое бедное прошлое, которое хочется разорвать и бумажными клочками затолкать себе под веки, чтобы каждый раз, закрывая глаза, видеть, помнить. Помнить. Помнить всегда. Но невозможно. Остаются только полунамеки. Коряво, бегло исписанные помятые листы, багрово заляпанные. Ни теперь, ни когда-нибудь – не понять, какой раньше была жизнь. Не понять, где у низа верх, а у верха – низ. И пора с этим смириться. Бежать плачуще, согбенно, оставляя, следуя за остальными – в лес. И смириться, смириться. Смириться. Это все, что теперь остается.

Дмитрий Николов

Спит деревня, спит село…

…спит губерния, уезд. Так и ты, моя дочурка, спи, пока горит печурка, спи, пока не рассвело, спи, пока не надоест. Не баси, не плачь, не хнычь – дед проснется, старый сыч! Заскрипит по половицам, распужает домовых… Как же будем мы без них управляться-обходиться?

Захиреет вмиг изба, перекосятся оконца так, что не увидишь солнца. Дранка выгнется на крыше, как верблюжия горба. Разбегутся даже мыши – не изба, а стыдоба. Треснет мáтица резная, колыбелька соскользнет и обрушится, не зная, что в ней спит моя родная… И убьет тебя! Убьет!

Что за ужас, что за мука, что за злая маета? Я страшусь любого звука – стона, скрежета ли, стука. Я боюсь сомкнуть уста, смежить оченьки усталы… Вдруг очнусь уже не та? Вдруг очнусь – тебя не стало?

На душе скребут сто кошек. Дальше будет только горше! Как представлю: ты пойдешь… Колыбелька и пеленки – все отброшено в сторонку. Любопытному ребенку уж не втешешь, не вобьешь, что судьба свой точит нож…

Вот представь: пойдешь к сараю иль к овину, я не знаю, в детской праздной суете. И узришь али старушку, аль ровесницу-девчушку с пятачком и при хвосте. Славно цокают копытца, приглашая веселиться, хвост торчит из-под рванья, глазки-бусы что-то ищут, на мордашке хитрый прищур – вот знакомица твоя. Слышишь хохот воронья?

Без единого словечка, насвистав смешной мотив, будто глупую овечку лисохвостом поманив, увлечет тебя проказой. Ничего такого сразу: соль рассыпь, воды пролей, чтобы было веселей, пересыпь пшено и полбу – дед увидит, схватишь по лбу, – медом и гусиным пухом поросенка изгваздай, деду, щи пересолив, аз воздай за оплеуху.

Вроде баловство, пустяк. Но, глядишь, уже в светелку прошмыгнула пуще волка. Смело, будто не в гостях, – мало было нам кручины, – скок на лавку, хвать за край, со стола светец с лучиной тянет дитятке невинной: «На, малютка, поиграй». А тебе и невдомек. Отгоревши, уголек скатится на половицы и займется, задымится. От соломы на тряпье – вжик прилипчивым репьем. Брызнет ало петухами, закружится сполохами…

Оглядишься ты, а гостья испарилась. Лишь огонь подбирается все ближе, огибает посолонь и, тебя сгребая в горсти, с ног до головы оближет, ярый и бесстыже-рыжий, а оставит только кости, пепелище, смрад и вонь…

Слышишь, доченька? Услышь! Пусть малыш ты, пусть ты спишь, пусть весь мир твой замер-вымер. Слышишь, берегись кикимор!

О напасти этой люди суесловят, пересудят, говорят и так и сяк. Если верить Аграфене, что старее всех в деревне, коли в матери иссяк пыл к кровиночке-дитяте, с языка сошло проклятье, разродясь иль на сносях, – торжествуй, нечиста сила! Это чадо можно красть и, поизгалявшись всласть, душу размягчив, как силос, – мол, сама же напросилась, – вывести бесячью масть.

Мохнолапу, свинорылу, чуждую всему, что было. Чей удел – лишь вред и порча. Что не спит ни днем ни ночью. Что изводит, мучит, мает, по дощечке разбирает человеческий уклад. Так, пока не захиреет облюбована изба. Хоть зови архиерея и моли его: «Избавь»!

Впрочем, если верить Фросье, целовальника снохе, дело тут гораздо проще. Не в родительском грехе, а в волшбе зловещей, черной, бабы, колдовству ученой, изготовившей лекан: али куклу, али чурку, аль обрядову фигурку. Чтоб кикимор привлекал, смочит кровью и отваром, поплюет, заговорит и (конечно же, не даром) твому недругу вручит.

Долго, коротко ли, в общем, недруг, в гости напросясь или, будто тать, на ощупь, влезет под покровом ночи, чтоб тебе лекан подкласть. За поленницу, за печку аль за матицу – не суть. И кикиморьи сердечки, будто псов – во время течки, их к порогу понесут…

Фросьи ль правда, Аграфены… Редька ведь не слаще хрена. А беда и есть беда – не деваться никуда!

Баю-баю, мой малыш, что так тяжело сопишь? Злая мара душит грезы, чтобы пить невинны слезы? Именем