Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

чистое лицо, чистую кожу, рыжеволосую девушку без уродств, полную сил и молодости. Так оно, конечно, пошло веселее. Уже утром, рассматривая голую спящую Михалку, все ее изъеденное уродливыми шрамами тело, лишенную кожи часть лица, вздутый буграми череп, Сорока догадался, что навела она на него морок. А целовал ночью с вожделением он не пухлые девичьи губы, а эти вот вывернутые, навроде заячьих. И тело именно это ласкал. Утвердился Сорока тогда окончательно в мысли, к кому он попал.

Сбежать пробовал на седьмой день. Но дошел только до края леса, сзади еще виднелись крыши хуторских построек, и тут его скрутило – раскаленную кочергу воткнули в кишки. Боль дикая. Пока полз обратно, хватаясь судорожно за траву, отпустило. Он снова побежал к лесу, со всех сил, и снова скрутило, да так, что живот наружу, – по ногам стыдно потекло, изо рта полезло. Кое-как доковылял до дома. На пороге стояла Михалка. Страшная, точно сваренная в кипятке, половина лица улыбалась.

…Михалка жевала траву, кучно разбросанную по столешнице, жевала и сплевывала тягучую слюну в кувшин.

Зденек и раньше почти не шевелился, а тут совсем затих, сполз почти на самый пол – не человек, а груда тряпья. Над ним кружили блестящие мухи.

– Что с твоим отцом? – спросил Сорока.

– Он умер.

Очередная порция булькнула в кувшин. У Михалки были зеленые губы и подбородок, блестящий от слюны.

– Давно умер. Еще до тебя. Здесь женщине одной плохо жить. Но появился ты, и отец стал не нужен.

– Отпусти меня.

– Заплатишь цену – отпущу.

– Ты и так каждую ночь берешь с меня свою цену.

– Это тебе удовольствие или я не так хороша?

Михалка наклонила голову, и волосы рыжим медом потекли в одну сторону, а на обнажившемся черепе забугрились нарывы, засочились гнойной смолой.

– Нет, – сказал Сорока и повалился на кровать, схватил зубами тюфяк, зарычал.

Михалка подошла, задрала юбку так, что стали видны тощие коленки, усыпанные веснушками, расшнуровала ему штаны, села сверху и выдохнула вдруг так сладко, что мурашки побежали у Сороки по загривку.

Она тихо и нежно двигала бедрами.

– Ты дом свой покинул, Сорока, давно, ускакал, сбежал, бросил, идешь к горькому морю, далеко идешь, за солнцем. До-о-олго идешь. Мно-о-ого где был. Мно-о-ого что видел. Боль терпел. Убивал. Тебя убивали. Зачем идешь, Сорока? Что ищешь?

Михалка начала сбиваться, говорила, перемежая чешские и немецкие слова, а голос ее вкручивался Сороке в уши, усыплял его, качал на волнах далекого моря.

– Воли хочу!

Потом уже они лежали рядом, и Сорока жадно глотал ртом воздух, а в доме вдруг тесно стало от мушиного жужжания.

– Какую цену ты хочешь, чтобы я заплатил?

Черный лес был чернее самой ночи.

Псина жалась к ногам и все время поскуливала от страха. Или учуяла мясо у него за пазухой. Михалка специально не кормила ее три дня. Сорока пнул псину, когда чуть не упал, споткнувшись о нее. Потом пожалел, потрепал мокрый от дождя загривок. Теплый язык сразу сунулся в ладонь.

Главным в темноте было не упустить Михалку. Та быстро шла чуть впереди, бесшумная, укрытая темной накидкой так, что даже силуэт на фоне деревьев не проявлялся.

Сапоги скользили по мокрой траве, корням, ветки упрямо лезли в лицо. Было зябко, Сорока замерз, только кусок свежего мяса приятно грел ему грудь.

Наконец они вышли из чащи на какую-то дорогу, где сапоги тут же увязли в грязи.

– Здесь, – указала Михалка на сухой ствол с торчащими сучьями.

Сорока опустился на колени и стал ковырять вязкую землю прямо под деревом. Камни попадались, что-то больно укололо палец. Ветер стих, а вместе с ним прекратился вялый дождь. Псина скулила, лезла своим носом ему под мышку. Михалка что-то монотонно бормотала. Иногда ее голос возвышался над ними, улетал в черноту. Незнакомые царапающие слова.

Корень растет в том месте, куда пало семя повешенного. Так она сказала.

Пальцы натолкнулись на что-то твердое и продолговатое, как морковь.

Корень дастся только в руки чужаку. Так она говорила.

– Есть, – шепнул Сорока.

Он расчистил, как мог, место. Не убирая руку с корня, второй развязал шнуровку на штанах и помочился на землю рядом.

Михалка замолчала, а потом достала кусок воска – залепила Сороке уши. На мир Сороки обрушилась звенящая тишина. Михалка протянула ему тонкую веревку, и Сорока обмотал ею верхушку корня. Второй конец он обвязал вокруг шеи псины. Та кусалась и вертелась, так что пришлось ее прижать коленом к земле.

Наконец Сорока запустил руку за пазуху, вытащил теплый, подтекающий кусок мяса, помахал им перед мордой псины и кинул, одновременно отпуская загривок.

Он не услышал, а увидел крик. Сверкнуло, земля распалась, и все вокруг пришло на секунду в движение, наклонились деревья, пыхнули сквозь облачную пыль звезды, голова пса с мясом в пасти разорвалась на сотни брызг. Сорока оттер кровь с лица и взял в руки увесистый кривой корень.

Корень мандрагоры.

Когда он выковыривал остатки воска из ушей, крик еще висел в стынущем воздухе.

Осень навалилась, как медведь. Листва пожелтела и разом поредела. Лес ощетинился голыми сучьями.

И земля уже застыла камнем. Долби ее, не долби… Лопата скоблила, но дело почти не продвигалось. На это место, в овраге за мельницей, указала ему Михалка. «Ищи, – говорит, – если хочешь, там где-то твой мельник, там ответ».

Сорока за того мельника уцепился как за соломинку. Ну не убивал его Сорока, вот те крест, не убивал! Да и не нашли мельника, и жену его не нашли. Только сын мельника указал на Сороку: дескать, он тать.

Как только Сорока с Михалкой выкопали корень, а потом еще один – невидимая удавка на шее чуть ослабла, нутро уже не загоралось страшной болью, стоило отойти от Михалкиного хутора. Сорока даже получил волю перемещаться далеко. До мельницы.

Он справился было у встречных работников о вещах, забытых ранее, – подрался, еле ноги унес. Пробрался ночью, тянуло его что-то, ковырял у скамьи, в жухлой траве и нашел образок, который носил на шее в пути, а то и прятал. Тут у него сил как-то прибавилось. На чужбине образок его грел не хуже того мясного горячего куска за пазухой.

Сорока ходил к оврагу, все ходил. Что тут, где тут? Ковырял землю наугад. Застанут его – побьют, а то еще хуже. Эх! Сорока отбросил лопату. Был тут где-то ответ. Сердцем он чуял. А вот на какой вопрос?

Темнело быстро. Поводок натянулся – позвал.

К ночи Михалка набирала силы, и тогда хутор