Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Второго старика и след простыл. Оказалось, к ночи ливень ненадолго унялся, и сосед побежал домой.

Перекусив хлебом и холодной рыбой, Генрих надолго застыл возле окна. Непогода и не думала униматься. Лес за пеленой дождя казался ненастоящим, нарисованным и смазанным неумелым живописцем.

– К полудню утихомирится, – проговорил Богдаша. Он грел ладони возле печи и поглядывал на гостя. – Хорошо, если вода на дороге не застоится. А то застрянете в Бармутке, пока ветер лужи не высушит…

От этого сделалось грустно. Не хотелось киснуть в деревне ни одного лишнего дня.

– А скажите-ка, мастер мой, вы как насчет верования? Во Христе или так?

Генрих вздрогнул. Таких разговоров он не ждал. Городские выскочки, особенно те, кто университеты наполнял, считали себя людьми широких взглядов. Но он оставался ближе к корню и от креста не отказывался.

– Крещеный, как иначе. А к чему расспросы?

– Да не всякий осмыслит, что я попросить хочу. – Богдаша снова покосился на него. – Вы ругаться будете?

– Ты попроси, а там уж решу, ругаться или нет.

– Мы вот с Федором потолковали с ночи… – замялся он, подбирая поудобнее слова. – Очень уж удачно вы приехали. И молодой, и лицо благородное… Да не краснейте так, мастер, вы ж его не украли у кого-то! Ваше, с рождения ваше. Благородное лицо! Ну, жених как есть. А у нас… В общем, одна невеста на всю Бармутку.

Генрих тяжело вздохнул. Брать жену из увядающей глубинки не хотелось.

– А вы и выкуп привезли, – затараторил Богдаша, – и мы вам приданого отсыплем! У нас много есть, вот сейчас… вот…

Он скатал мужицкую одежду и распахнул сундук, лязгнув крышкой о стену. Генрих хотел сразу окоротить его, отказаться, но из утробы сундука на него смотрели медные ларцы. Один был открыт, и в нем, свернувшись змеиным клубком, лежало дамское ожерелье. Золотые звенья держали тяжелый медальон.

– Ларец вам отдам. Какой сами захотите!

Невеста стремительно хорошела.

Если обтрясти старика, получится мастерскую расширить и инструментов закупить. Город рос, телился новыми улицами, домами и мастерскими. Вторую церковь уже тесали, и работы для семьи Генриха становилось все больше.

– Помилуйте, с таким приданым вам генерала за бороду брать надо. – Он решил показать немного скромности, чтобы не выглядеть совсем уж жадным. – Я-то человек простой, хотя в делах ловкий и умом богат…

Но скромность показываться не хотела.

– И хорошо, что простой, – улыбнулся Богдаша. – Генералов к нам никакие ветры не задуют, а вы уже здесь!

Генрих шагами отмерил избу от стены до стены, вернулся к окну, изображая раздумье:

– Поглядеть бы на невесту, потолковать с ней.

Богдаша съежился:

– Ругаться будете?

– Охотно! Если загадками в меня тыкать продолжишь.

– Я скажу, только уж не ругайтесь. – Дед встал и отряхнул со штанов мелкий сор от поленьев, которые скормил печурке. – У нас места старые. Намешано всего. От этих отщипнули и от тех. Оно ведь у людей по-разному, обычаи, верования от земли и неба. Кресты высоко стоят, но не все в их тени родились и помрут.

Генрих почувствовал неприятный холодок. Доводилось слышать, что иные до сих пор молятся невесть на что.

– Ты мне напрямую скажи, друг, чего юлишь?

– Невеста у нас непростая, мастер, – Богдаша весь осунулся, – и обычай непростой. Для кого и поганый, а у нас чтится. Раз кто дух испустит, не познав жены или мужа, то после смерти один бродить станет, народу мешать. Видите, какое дело?

– Так ты…

– Пойдем-пойдем, все покажу.

Генрих поплелся следом, все еще сбитый с толку словами старика.

Они остановились возле пристройки, приработанной к дому позже других. Здесь еще пахло смолой и стружкой, а лесины не успели почернеть от копоти. Богдаша толкнул дверь и поманил гостя.

Пола не было – снятые доски лежали вдоль стены лесенкой. Воздух, густой и холодный, прилип к Генриху, заскользил под одеждой, вызывая мурашки.

– Свечку забыл! – выдохнул Богдаша и опрометью бросился обратно в комнату.

Стоя в полумраке, еще не привыкнув к темноте, Генрих ощутил странный запах, будто разворошил сопрелую кучу листьев. В углах что-то скреблось, давило на балки под крышей. Глухой щелчок заставил его вздрогнуть, попятиться…

– Вот огонек! Глядите, пожалуйста.

Брызги света упали на яму, вырытую между двумя переводинами, на которых когда-то лежали половицы. В яме, склонив косматую голову, стояла по плечи присыпанная стружкой женщина. Кожа ее была цвета старого жира, лицо скрывалось под сбившимися в колтуны прядями.

– Ох… – Генрих отступил на шаг.

Мертвецов ему видеть доводилось. Чужих и тех, которых хотелось помнить живыми и веселыми. Но чтобы так…

– Обычай… – пробормотал Богдаша. – В девках ушла, хотя пора была к мужу пристроиться… давно. Один был, все обещался, на чай ходил, да утяпали его гужевой тракт строить. С той поры ни словечка!

Он замолк, великодушно дожидаясь, пока Генрих наглядится и надумается.

Но тот не думал. Метался испуганной мыслью от одного к другому, и в голове у него порядка не было. То, что раньше казалось малым, теперь виделось частью большого. Для чего шкаф в такой глухомани? Неужели местным полок мало, да если и мало, то отчего сами не управятся? Топоров хватает, а лесу и вовсе сверх меры. Откуда в доме богатства, хотя сам дом ухода давно не знает? На кой чужака женить на мертвой бабе, да еще и бабе, не похороненной по-людски, а в землю втолоченной на манер березы?

Мертвые бабы кружили в его голове, гремело золото, скрипел дверцами роскошный шкаф… Генрих распихал мысли по углам мозга и шумно выдохнул.

– Что делать-то надо?

– Свадебку. – Богдаша переступил с ноги на ногу, будто остатки пола холодили ступни в онучах. – Оно на словах только свадебка, так, пугало сплошное. Руки полотенцем повяжем – и делу конец.

Генрих покосился на мертвячку. Раньше он не замечал сквозняка, но теперь понял, что продрог. Колючки ветра остро впивались в его остывшую кожу, шевелили волосы мертвой, и казалось, что качаются пряди от ее гнилостного дыхания. Тело, и это точно не было домыслами, время от времени пощелкивало.

Он передернул плечами, словно на каждом сидело по дьяволу, который нашептывал о золоте. Но Генрих и без дьяволов все решил… Тем более что в краю здешнем от креста увернулись.

– Потолковать надо, Богдаша.

– Потолкуем, куда торопиться?

Дождь плеснул в окна, снова прошелся картечью по дому и вспучившейся пузырями мути, покрывшей дворы. Заохал, заворчал гром в кипящей массе туч. Сытая печь плевалась искрами, подпускала перья дыма, и тепло медленно расползалось по жилищу.

Генрих и Богдаша уселись за стол.

– Вы, мастер, уж