Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Вы не думайте…

Но он не стал слушать очередные Богдашины оправдания. Поднес свечу и поглядел на руки покойницы.

Кожу покрывали затянувшиеся рубцы. Возле каждого, на манер чешуи, вздымался черный узел. Один из них, когда Генрих потянул Анюту, лопнул. Из разрыва высунулся желтый зуб.

– Фу! – Генрих обмахнулся свечой, положив кресты на все стороны света. – Говоришь, померла, а почему – не разумеешь?! Боль носила? Да она сгнила изнутри!

Под кожей у Анюты зубов оказалось больше, чем во ртах Богдаши и Федора вместе взятых.

– Я говорил, – старик развел руки в стороны, – не поймете. Она вместе с зубом хворь у нас брала и в себе хоронила. Видать, знание такое у нее было… врачебное.

Любой врач, даже тот, кто назвался бы так в шутку, за подобное сравнение навернул бы Богдаше по морде.

Генрих сцепил зубы и вытянул покойницу из ямы. Тело оказалось на удивление легким, будто его набили войлоком. Но каждое прикосновение отдавалось мерзостью и ужасом, словно он копошился в холодном нутре гниющей свиньи. В миг, когда тошнота снова подкатила к горлу, они как раз уложили Анюту в шкаф.

Теперь он и вправду напоминал гроб. Как формой, так и содержимым. Простая, казалось бы, вещь тут же стала бесконечно траурной. Красоты и тонкости в ней не осталось, потому что какой гроб ни сколоти – он только под прах пригоден.

– Отдаю мужу… – выдохнул Богдаша. – Твой теперь. С ним и будь, пока не упокоишься.

Анюта казалась довольной. Лицо ее расслабилось, побелело… Но Генрих вместо облегчения испытывал лютый страх. Видел, как под желтой кожей вздымаются бугры. Не мог оторвать от них взора.

– Я затворю! – Богдаша захлопнул дверцы и крепко связал ручки белым полотенцем. – Все. Все…

Они молча вернулись в жилую часть дома, и Генрих тут же затребовал ушат и щелока. Долго плескал ладони в мутной воде, все еще ощущая обжигающий ноздри запах палой листвы.

Даже не сразу понял, что давно не слышит громовых раскатов и дождевого марша.

– Вот, берите! – Богдаша выставил на столешницу две набитые украшениями шкатулки. – Мне больше не надо, а вам – благодарность. Доброе дело сработали!

Генрих смотрел на шкатулки как на пару рассохшихся гробов, набитых сором.

– Не понравился шкафчик?! – потрясенно спросил извозчик, едва на рассвете Генрих выволок свадебную поклажу из хоромины.

– Понравился, чуть в штаны не наделали от радости. Еще и доплатили, чтобы обратно увез. А то счастья слишком много стало.

Он кое-как уложил шкаф в возок, не сильно заботясь о сохранности. Думать о том, что находится внутри, было кисло. Генрих прижался спиной к борту. Старался сидеть так, чтобы не видеть шкаф.

– Накрывать будете?

– Не буду. Гони, брат, отсюда. Домой пора.

Пока катили на холм, извозчик все порывался рассказать про квас и прелести хозяйки, которая дала ему кров и постель.

– Как тесто! Мнешь – и на душе тепло. Вот бы все такие бабы были, а?

Но Генрих застрял между сном и явью, пытаясь убедить себя, что сделал все верно. К вечеру ему это удалось, однако сумерки вывалили на него еще больше сомнений. И страхов.

Было непонятно, скрипит ли воз или шкаф… Да и шкаф ли теперь? Гроб. Как есть гроб! Роскошный, конечно. Но все же и в таком тесно, душно, холодно и страшно. А скрип терзал уши. Казалось, внутри шкафа что-то щелкает, ломается, растет, напирая на стенки.

Генрих обнимал себя за плечи, скользил взглядом по ночи. Мнилось, что бродит там непонятное, гнусное, готовое карать его за поганые дела день и ночь. Мять, душить, крутить, пить кровь и выковыривать глаза. Все детские байки, стариковские пугала и церковные устрашения кипели в ночи, дожидаясь, пока Генрих уснет.

И потому он досиделся до рассвета.

А к полудню извозчик что-то пробормотал, охнул, поминая квас, и грянулся с козлов в колею. Благо что лошадка была ученой, не понесла в овраг, а остановилась, недоуменно фыркая.

Генрих поспешно спрыгнул в бурьян и, пробороздив его, выбрался к извозчику. Тот лежал, держась за голову, дул губы, пучил глаза, будто мозгу стало тесно и он ломился на волю.

– Ёб тебя через плетень! – Генрих плюхнулся на колени и подсунул несчастному мужику сюртук под шею. – Как же так-то… Как так?!

В голове запуржили тревожные мысли. Ни одна из них не сулила ничего хорошего. Пешком обратно в Бармутку идти долго, а еще тащить шкатулки, пожитки…

О том, чтобы нести и извозчика, нечего даже думать. А еще шкаф! Не бросишь же его посреди дороги? С мертвячкой!

Да и одно дело, когда ночь едешь, а другое, когда бредешь сквозь нее. Страх, что и без того душил Генриха, распалялся, шибал в голову, мешая ровно думать. Мысли неслись вскачь, топча все разумное и подсовывая картины жути.

Не зря Богдаша говорил, что Анюта взяла куда больше, чем могла унести. Вопреки природе взяла, что-то поломав в себе, в окружающем мире поломав. И продолжала ломать!

Шкаф приманил его взгляд. Лежал, гордо показывая чистому небу свой наборной фас и лихие рюшки. Будто хвастался.

– Да как же я теперь…

С конями он отроду дел не имел. Батя, конечно, управился бы, но сам Генрих разве что морковку по молодости кобылке давал. Все больше с книгами бегал да братьями помыкал.

– М-м-м… – послышался слабый голос.

Извозчик водил пустыми глазами. Дышал натужно, с хрипотцой, цедил слюну по бороденке. Лицом стал серо-зеленый.

Генрих проклинал все на свете. И больше всего – судьбу, что загнала его в этот край, обременила богатством и покойницей.

– Погоди, брат, я воды принесу.

Он бросился к возу и принялся копошиться в барахле, но фляга словно испарилась. Вдруг, заглушив его тяжелое дыхание, послышался скрип. И треск, будто вправили вывихнутый сустав.

Генрих медленно повернулся к шкафу.

Нежданная мысль, поднятая страхом, царапнула его. От этого стало неприятно и жутко. Слова Богдаши вдруг наполнились смыслом, и лечение, которое давала Анюта местным, уже не виделось чушью и выдумками.

– Так… – выдохнул Генрих. – Верю. Во все поверю! Только помоги!

Он трясущимися руками снял топорик, прицепленный под одним из бортов воза.

Выломать зуб у хваченного ударом мужика было делом не из простых. Тут скорее клещи бы пригодились, да где их взять посреди пустыря? Но… можно ведь и проще, решил Генрих. Кость – она и есть кость, откуда ее ни возьми!

Генрих, торопясь, рубанул мизинец извозчику. Тот