Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

О кукольнике в селе почти не говорили. Старались забыть, вымарать из памяти, как ночной кошмар. Будто и само слово это проклято было: ляпнешь ненароком, так язык сразу и отсохнет. Но, пока жива людская молва, живы и истории – даже те, которые хочется похоронить.

Тихон огляделся. Деревья стали ближе, словно шли за ним по пятам, отрезая от остального мира, перекрывая путь обратно. Людей рядом не было. Больше никто не звал Полинку, не щебетали птицы, не шуршало в кустах зверье. Остался только он, Тихон, один посреди мертвого леса… И глаза, великое множество глаз, наблюдающих за ним сквозь древесную кору.

Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Ударил палкой по березе рядом – просто чтобы услышать стук, хоть что-то. Вернуть этому месту голос. И лес ответил ему криками и блуждающим эхом.

– Ты чего тут? – спросил Иван, выбираясь из зарослей можжевельника.

Тихон махнул рукой и отвел взгляд.

– Смотри, как бы леший не осерчал.

Иван улыбнулся, но лишь на мгновение. Его уставшее лицо напоминало маску – обгоревшую на солнце, с трещинами-морщинами и черными провалами вместо глаз. Тревога поедала его изнутри, и человеческое обличье ему могла вернуть только дочь.

Но лес не хотел отдавать добычу.

– Вот найдем Полинку, отхлестаю хворостиной по заднице. Будет знать, как из дому убегать!

Они шли вдоль ручья уже так долго, что и без того слабый солнечный свет окончательно померк. Иван говорил и говорил, но Тихон на него не злился. Лучше так, чем в гробовой тишине. И лучше уж придумывать наказания для дочурки, чем готовиться к самому страшному.

Вдруг Тихон разглядел яркое пятнышко в кустах на берегу. Указал пальцем, и Иван сломя голову бросился к находке. Подцепил пальцами лоскут красной ткани и улыбнулся – теперь по-настоящему, во весь рот.

– Это ж от ее сарафана! Поля-а-а! Она здесь! Сюда!

Иван несся вперед прямо по ручью, а Тихон едва поспевал следом. В стороны летели брызги, в воде мелькали тени. Вдалеке слышались голоса: Яшка опять цапался с дедом Степаном.

– Полюшка-а-а!

Девочка сидела у опрокинутого дерева, под корягой, как большая лягушка. Тряслась всем телом, обхватив колени руками. Тихон улыбнулся. Жива! Не зря все ж по лесу шастали.

– Поля!

Девочка подняла голову, огляделась и вдруг повисла на шее у Тихона, будто забыла, кто папка. Иван мигом выхватил дочь, завернул в свою рубаху. Ясное дело, на радостях про хворостину он уже позабыл.

Из леса выбирались с шутками и смехом. Полинка не произнесла ни слова, да оно и понятно: напужался ребенок. Зато остальные не умолкали. Все подбадривали друг дружку, поздравляли, предлагали устроить пир. Последние лучи заката еще больше расцвечивали счастье на лицах людей.

И только Тихон шел смурной, опасливо озираясь по сторонам. Потому что видел у ручья следы огромных сапог. Видел, как на другом берегу сквозь лес двигалась фигура в плаще и шляпе. Чувствовал едва уловимый запах гари.

О кукольнике шептали всякое: называли и полоумным убийцей, и бессмертным колдуном, и самим дьяволом. Но одно Тихон знал точно: там, где появлялся кукольник, люди умирали.

Предчувствие надвигающейся беды отступило только в церкви, в окружении икон и распятий. Тихон думал, что не сомкнет глаз, но день выдался слишком трудным. Стоило упасть на лавку, как силы его покинули.

Засыпая, он молил Бога, чтобы сегодня обошлось без снов. Но молитвы вновь никто не услышал.

Солнце прижимает к земле, вдавливает в поросшую сорняками дорогу. Пыль красит сапоги пепельным и набивается внутрь, растирая ноги до крови. По спине льет в семь ручьев, и хочется скинуть с себя ярмо: и рясу с подрясником, и клобук, и сапоги. Остаться в первозданном и чистом виде, каким создал каждого человека Господь, позволить ветру овеять лицо, а солнцу – высушить спину. Да только нет никакого ветра, воздух стоит густой вязкой стеной, сквозь которую не идешь – пробиваешься, как через толщу воды. И остается только шептать про себя молитву, отирая украдкой лоб вервицей, а краем уха внимая речам Феофана.

Брат Феофан ступает так, словно зной над ним вовсе не властен, а телесная немочь ни капли его не волнует. Ровный, прямой, будто палка, коей он отбивает каждый следующий шаг. Глаза жестко глядят вперед, и кажется, стяни с него все облачение, и он под ним будет точно такой же – жесткий, иссушенный, покрытый кольцами, как столб векового дерева.

– Человеку, живущему в миру, очень трудно исполнять такую заповедь, – говорит он, чуть склонив голову. – «Непрестанно молитесь». Как будешь ты непрестанно молиться, ежели работаешь денно и нощно на благо живота своего и своей семьи? Жить в миру – иметь множество дел и забот, и первая забота – это твоя семья. Поэтому монашество отказывается от семьи ради того, чтобы заботиться только лишь о духовном…

Речь Феофана, ровная и убаюкивающая, льется по полю, плывет вдаль, пока не растворяется, увязнув в густом полуденном зное.

Дорога течет нескончаемой лентой, словно и нет ничего иного на свете: ни города, ни монастырской обители, ни рек, ни озер, ни леса… Одна только эта дорога, и солнце, и запах иссохшей земли.

Вдруг голос Феофана становится резким. Срывается и скрипит, как несмазанная телега. Нет! Нет же, это телега и есть! Вернее, фургон – старый почерневший фургон, невесть откуда появившийся на только что пустынной дороге. Парой коней правит сгорбленный кучер в мятом плаще и широкополой истрепанной шляпе. Облик его внушает тревогу, и чем ближе подъезжает фургон, тем сильнее хочется броситься ниц, спрятаться, мышью нырнуть в трещину на дороге. Но человек не мышь, и остается лишь быстрее и быстрее перебирать пальцами четки, малодушно обращаясь к Всевышнему: «Пусть он проедет мимо, пусть он проедет!..»

Фургон совсем близко. Уже видны морды коней – черные не от масти, а от копоти. Обгоревшие шкуры дымятся, испуская мерзостный смрад, глазницы наполнены гноем. Кони ковыляют, едва переставляя копыта, и неясно, как этакие клячи смогли приблизиться столь быстро. Возница сидит, опустив голову, поля шляпы скрывают лицо. Больше всего на свете хочется, чтобы так и осталось. Чтобы он ехал дальше, не показывал лик, ибо душа мечется внутри и кричит в ужасе, что то лицо дьявола.

Скрипя всеми колесами, фургон останавливается. Брат Феофан мужественно глядит на возницу. Он все такой же прямой, со сжатыми кулаками, глаза испускают молнии.

– Поди прочь, демон! – говорит он, но голос уже не такой густой и текучий. Голос выдает страх,