Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Отказать надо бы. – Слова, по его разумению, сейчас весили поровну с золотом и ронять их нужно было щедро. – Где видано, чтобы живой с мертвым женился?

– У нас.

– Только разве что у вас! – хмыкнул Генрих. Не хлещи сейчас дождь за окном, ободрал бы старика до нитки, а то и собираться бы начал, показывая возмущение. – Но раз уж все складывается… Кем хоть покойница была? Чем занималась? Сколько лет?

– Тридцать пять минуло, – осторожно ответил Богдаша, и не зря начал с самого простого. – Повитухой жила. У нас помогала, в Сольпийск ходила, в Коломышки. Где роженице пошепчет, где скотину успокоит, да и остальных в нужде не бросала. Звали Анютой, золотая девица была!

– Ведьма?! – выпалил Генрих с перепугу.

Он слыхал, что уездные врачи уже в любом захолустье работу ведут. Богадельни повсюду отгрохали, наука в народ пошла, а тут невесть что творится.

– Скажете тоже, – обиделся старик, – да всем бы по такой ведьме, какой Анюта была! Я лет десять назад слег у печи, спину скрутило так, что колени к брюху поджимались, она – раз мне зуб, и на следующий день боль притихла. Мази давала горячие, ставила припарки. Варила щи, хлеб носила из дому. И таких дел много здесь было, в какой двор ни зайди – все подтвердят…

– Зуб? Где спина, а где зуб!

– Вы, мастер, человек от нас далекий, – Богдаша вздохнул, – не поймете. А мы здешние! Я Анюту с пеленок помню. С матерью ее мы сдружились, как только из Сольпийска к нам перебралась. Дом ей тесал с мужиками, люльку плел, игрушки вытачивал… Тяжелая баба была, еле ходила! Разродилась легко, но крик на всю Бармутку стоял! А когда осиротела Анютка, взял ее под присмотр. Уж потом она мне и шкатулки, и вот это всякое принесла, подарила, а до этого я ж не знал, что зажиточные они, от сердца делал.

Все понемногу складывалось. Это успокаивало Генриха, хотя слова Богдаши цепляли его не хуже рыболовных крючков. Мало отыскивалось причин, чтобы беременная женщина, нагрузившись золотом, шла жить в такую дырень. Все – паскудные.

– А умерла отчего?

– Я человек темный, откуда ж знаю? – Богдаша горестно всхлипнул. – Пришла, села на лавку, говорит, помру к вечеру, дядя Богдан. Взяла столько боли, хвори, злого, что захлебываюсь! Рвет меня на части, жжет, ломает кости. Справь, говорит, все по обычаям нашим, приданого не пожалей! Покоя, говорит, все равно не будет ни мне, ни вам. Держит меня природа, не отпускает, обратно болезни выкорчевать хочет. Отдай меня в руки мужу, чтобы берег, добр был, честен… Забилась в угол, как кошка хворая, и померла к сумеркам.

– Давно померла-то?

– В конце лета. Мы бедолажную хотели сразу зарыть, но дожди погост в болото превратили. И в доме мрачно стало, знаете… То ворохнется где-то на чердаке, то бревна скрипят, будто стонут. А ночью спишь – раз, притронется кто-то. Жуть! Федор предложил потолок над покойницей прорубить, но и оно не помогло… Вот, устроили по старому ладу ее, как пращуры делали. Тише стало. Но, чую, волю последнюю исполнить надо. Отдам все, обе шкатулки не пожалею! Только увезите Анюту и на доброй земле уложите в яму.

Генрих ощутил неприятное покалывание в затылке. Казалось, холодный взгляд покойничьих глаз прожег стену и вперился в него.

Тело за это время должно почернеть и протечь, а Анюта словно день назад дух испустила. Что там еще старики навыдумывали – дело десятое. Но тело не на шутку тревожило его разум. Впрочем, Генрих лишь оттягивал неизбежное.

– Ладно, по рукам. Как там говорится? У вас товар, у нас купец…

Богдаша от радости чуть в пляс не пустился. Заметался по дому, обмацал полки, заглядывал в сундуки, пока не отыскал белое, без следов вышивки полотенце.

– Купил в Сольпийске, когда беспутник тот в женихах ходил, – на глазах его блеснули слезы, – думал, скоро порадуемся свадьбе, а оно вон как вышло. Брал для живой, повяжу на мертвую.

Генрих его почти не слушал, в его ушах стучали топоры, скрипели рубанки, запах лака обжигал ноздри. В грезах их мастерская раздавалась вширь, в дверях толпились новые работники, мимо которых проталкивались горожане, чтобы обсудить с ним заказ…

– …шкаф!

Он вздрогнул, выбравшись из киселя воспоминаний.

– Шкаф, говорю, чехлить надо или так двинете?

Богдаша успел все приготовить и отпереть дверь в пристройку. Из черного зева несло прокисшей листвой и холодом. Мрак высасывал тепло, стелил над полом пронзительные сквозняки.

– Зачем шкаф?

Генрих приподнялся и накинул на плечи сюртук.

– Так для Анютки.

– Ни черта понять не могу…

– Мы лесного семени, крепко повязаны. Одних по-правильному, через гроб в землю укладываем, а вот молодых – так. Раньше сами шкафы тесали, но теперь постарели, ветшаем, да и хотелось Анюте покраше ложе погребальное выбрать. За доброту ее! Столько боли чужой носить в себе…

Генрих какое-то время сверлил мрачную морду старика взглядом.

– Так это…

– Раньше, говорят, мертвецов лозой оплетали и корнями перекладывали сухими, чтобы в земле сидели лучше, а потом, когда учености у нас прибавилось, начали тесать шкафы. Оно как гроб, но и не гроб вовсе…

Ученостью, по мнению Генриха, здесь не пахло. Зато смердело чем-то неправильным. Таким, что стоит куда дороже обсиженной мышами шкатулки. Но он твердо решил закончить дело в Бармутке, чтобы продолжить свое в городе.

Допереть шкаф и уложить на пустые переводины оказалось непросто.

Стоило опустить сапог на голую землю, как холод впился через подметки в стопу. Генрих тяжело дышал, обдавая паром завитки на фасе шкафа. Нос пощипывало, слезились глаза. Одежда казалась сырой и неудобной, словно швы резко впились в потное тело и растирали до крови кожу.

– Ну, немного осталось. Я только стружку уберу…

Богдаша, опустившись на колени, принялся расчищать яму. Что-то нашептывал покойнице, почти сюсюкался. Та отвечала щелчками, как старая игрушка на шарнирах.

Генриху на миг почудилось, что он еще не проснулся и все это нездоровый бред.

– Готово! – Старик отряхнул перепачканные ладони. – Теперь к ложу. – Он выстлал дно шкафа простынями и вопрошающе поглядел на Генриха. – Подсобить бы.

«Вам здесь разве что поп подсобит!» – чуть не огрызнулся тот, но вовремя прикусил язык. Старик, хотя и бодрился, на деле готов был разрыдаться в любой миг. Лицо его подергивалось, глаза блестели. Видно, и вправду любил покойницу, чего попусту язвить?

Генрих прихватил мертвячку за предплечье и тут же отдернул руку.