Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

Руднев открыл глаза и увидел над собой озабоченное лицо Белецкого, который одной рукой поддерживал его под голову, а второй прикладывал к его лицу влажный платок.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий и бесстрастно добавил. – Извините, что пришлось вас ударить.

Руднев хотел счастливым возгласом обозначить свою радость от лицезрения друга живым и невредимым, но резкая боль не позволила ему открыть рот.

– Ты мне челюсть сломал, – простонал он сквозь стиснутые зубы.

– Ничего я вам не ломал, и челюсть ваша абсолютно цела, – заверил Белецкий. – Просто я стукнул вас в точку тзя-че, чтобы вы наверняка потеряли сознание. От спиртовой примочки боль скоро утихнет, а синяк сойдёт за неделю. Так что не переживайте!

Белецкий помог Дмитрию Николаевичу сесть, и тот наконец смог осмотреться.

Небольшое помещение, на полу которого он очнулся, было буфетной. У одной стены высился забитый посудой сервант, у другой – винный шкаф, наполненный разнообразными бутылками, и сервировочный стол, на котором стоял распечатанный штоф Шустовской водки, видимо, применённой Белецким в качестве лечебной примочки. Из-за закрытой двери слышались шаги и голоса.

– Что произошло? Где Вер-Вольф и остальные? – охая через каждое слово, спросил Дмитрий Николаевич.

– В двух словах не расскажешь, – покачал головой Белецкий. – Что касается нашего доморощенного мессии, то на его воскрешение я бы не рассчитывал. Пуля в лоб – смерть не библейская, но верная.

– Кто его застрелил?

– Шлау. Он со своими статистами появился на сцене в тот самый драматический момент, когда вы взяли меня на прицел. Хотя злой гений, управлявший вашей рукой, и был уничтожен, я счёл за лучшее на всякий случай вас нейтрализовать.

– И что случилось потом?

Ответить Белецкий не успел. Дверь в буфетную распахнулась, и в неё вошёл Виктор Леонидович собственной персоной, живой и невредимый.

– Здравствуйте, Дмитрий Николаевич! – поприветствовал он до крайности изумлённого и не менее обрадованного Руднева. – Как самочувствие?

– Вы?! – воскликнул Дмитрий Николаевич и, ойкнув, ухватился за больную челюсть. – Слава богу! Мы уж вас оплакали! Думали, этот мерзавец Рокотов убил вас!

– Мерзавец-мерзавец! Ну, чего вы бранитесь-то попусту-с, ваше высокородие?

Повергая Руднева в ещё большее ошеломление, вслед за Виктором Леонидовичем в буфетной появился лучший агент «Летучего отряда» и, скорчив обиженную физиономию, протопал к винному шкафу.

– Виктор Леонидович, он ведь в вас стрелял! – констатировал совершенно потерявшийся в происходящем Дмитрий Николаевич. – Я сам видел, как вас пулей отбросило!

– Стрелял! Да ещё как метко-то, подлец! – согласился Виктор Леонидович и, болезненно морщась, потер грудь.

– Э-э! Ваше превосходительство! – укоризненно протянул Рокотов. – И не стыдно-с вам меня подлецом-то честить! Ну, господин Руднев понятно-с, в полном конфузионе (от фр. confusion – растерянность). А вы-то почто-с на меня дифамасьон (от фр. diffamation – клевета, здесь -напраслина) возводите? Али генералам дозволительно-с заместо благодарности маленькому человеку утраже (от фр. outrage – оскорбление, обида) чинить-с…

– Полно тебе, братец! – рассмеялся Виктор Леонидович. – Не ворчи! Знаешь же, что я благодарен тебе безмерно за то, что ты жизнь спас и мне, и господам этим. Да и во всей операции роль у тебя была наипервейшая!

– Благодарность-то, ваше превосходительство, на хлеб не намажешь! – хитро прищурясь, хихикнул филёр.

– Вот шельмец! – хохотнул всесильный чиновник. – Будет тебе премия, Рокотов, и на масло, и на икорку даже!

– За это мы премного благодарствуем! – с деланым подобострастием закивал филёр. – Уж, коли вы, ваше превосходительство, ко мне с таким пониманием-с, дозвольте вон из ентово штофика глотнуть. От нервов-с. Очень уж переволновался я давеча! А мне знакомый фельдшер сказывал, что водочка от нервов первейшее лекарство будет-с, еже ли не злоупотребляя, а в этих… как их там?.. А, вспомнил!.. В гомеопатических, стало быть, дозах.

И, не дожидаясь разрешения начальства, лучший агент «Летучего отряда» отмерил себе гомеопатическую дозу в полстакана и залпом махнул, крякнув и занюхав рукавом.

Руднев, наблюдавший всю эту сцену в немом изумлении, замотал головой и взмолился:

– Господа, да объясните же наконец! Что происходит?!

– Я вам всё расскажу, – пообещал Виктор Леонидович, – только давайте пройдём куда-нибудь, где нам всем будет удобнее.

За дверью буфетной оказалась большая столовая с темной громоздкой мебелью, резными деревянными панелями на стенах и тяжёлыми бронзовыми люстрами, подвешенными к расписанному в мавританском стиле потолку. Парадная двустворчатая дверь в столовую была распахнута и вела в ту самую гостиную, где неудавшийся новый мессия излагал Рудневу свои безумные планы, а после принуждал его выстрелить в друга. Теперь там деловито перемещались люди в военной форме и в штатском, а на полу лежало несколько тел, прикрытых сорванными с окон портьерами. Увидев трупы, Дмитрий Николаевич вздрогнул и отвёл глаза, а Белецкий поспешил прикрыть двери.

Виктор Леонидович уселся во главе стола и повелительным жестом пригласил присаживаться остальных.

– Мне стоит начать с событий в литерном, – принялся рассказывать он. – Покуда мы, господа, с вами обсуждали положение дел, славный господин Рокотов, как вы помните, ушёл чаёвничать с проводником. Глаз у старого лиса намётанный, и почуял он в проводнике второе дно.

– Ага-сь! – самодовольно подтвердил филёр. – Сразу мне ентот тип фальшивым показался. А как заприметил я, что он кодысь сахарок-то мешает, ложечкой о стакан не брямкаеть, да руки после уборной с мылою моеть, так окончательно заподозрил, что никакой он не проводник, а из благородных.

– Он и мне тоже на офицера показался похожим, – припомнил Дмитрий Николаевич.

– То-то и оно-с! – важно поднял верх указательный палец Рокотов и спросил у Виктора Леонидовича: – Уж можно-с, ваше превосходительство, я сам расскажу, как там дело-то было? – получив дозволение, лучший агент «Летучего отряда» продолжил. – В общем, почуял я, что нечисто тут как-то и решил проследить. Попросился я пустить меня в лакейское купе. Дескать, прилягу на полчасика, вздремну, покеда генерал мой с господами совет держит. Умаялся, мол, на службе своей собачей, вторые сутки без сна, мочи нет. Проводник порадовался, что я от него отвязался, купе мне открыл и даже одеялу с подушкой выделил. Я вроде как улёгся, а сам шасть в проход и за титаном схоронился. Гляжу, проводник подзывает к себе охрану – те аж во фрунт перед ним тянуться – и давай их инструктировать… Я, господа, извольте-с знать, по губам читать умею… Короче говоря, понял я, что ни вам, ни их превосходительству до великой нашей столицы доехать не уготовано. Ладно, думаю! Мы тоже театру играть сподручные! Как отпустил проводник служивых, я взял да изобразил, что крадуся тайно мимо егойной каморы с револьверою